даря чешуйчатой татуировке. Ничего еще не понимая, но уже холодея,
Александр Семенович глянул отсюда на верх ужасного столба, и сердце в нем на
несколько секунд прекратило бой. Ему показалось, что мороз ударил внезапно в
августовский день, а перед глазами стало так сумеречно, точно он глядел на
солнце сквозь летние штаны.
На верхнем конце бревна оказалась голова. Она была сплющена, заострена
и украшена желтым круглым пятном по оливковому фону. Лишенные век, открытые
ледяные и узкие глаза сидели в крыше головы, и в глазах этих мерцала
совершенно невиданная злоба. Голова сделала такое движение, словно клюнула
воздух, весь столб вобрался в лопухи, и только одни глаза остались и не
мигая смотрели на Александра Семеновича. Тот, покрытый липким потом,
произнес четыре слова, совершенно невероятных и вызванных сводящим с ума
страхом. Настолько уж хороши были эти глаза между листьями.
- Что это за шутки...
Голова вновь взвилась, и стало выходить и туловище. Александр Семенович
поднес флейту к губам, хрипло пискнул и заиграл, ежесекундно задыхаясь,
вальс из "Евгения Онегина". Глаза в зелени тотчас загорелись непримиримой
ненавистью к этой опере.
- Что ты, одурел, что играешь на жаре? - послышался веселый голос Мани,
и где-то, краем глаза, справа уловил Александр Семенович белое пятно.
Затем истошный визг пронизал весь совхоз, разросся и взлетел, а вальс
запрыгал как с перебитой ногой. Голова из зелени рванулась вперед, глаза ее
покинули Александра Семеновича, отпустив его душу на покаяние. Змея
приблизительно в пятнадцать аршин и толщиной в человека, как пружина,
выскочила из лопухов. Туча пыли брызнула с дороги, и вальс закончился. Змея
махнула мимо заведующего совхозом прямо туда, где была белая кофточка на
дороге. Рокк увидел совершенно отчетливо: Маня стала желто-белой и ее
длинные волосы как проволочные поднялись на пол-аршина над головой. Змея на
глазах Рокка, раскрыв на мгновение пасть, из которой вынырнуло что-то
похожее на вилку, ухватила зубами Маню, оседающую в пыль, за плечо, так что
вздернула ее на аршин над землей. Тогда Маня повторила режущий предсмертный
крик. Змея извернулась пятисаженным винтом, хвост ее взмел смерч, и стала
Маню давить. Та больше не издала ни одного звука, и только Рокк слышал, как
лопались ее кости. Высоко над землей взметнулась голова Мани. Затем змея,
вывихнув челюсти, раскрыла пасть и разом надела свою голову на голову Мани и
стала налезать на нее, как перчатка на палец. От змеи во все стороны было
такое жаркое дыхание, что оно коснулось лица Рокка, а хвост чуть не смел его
с дороги в едкой пыли. В смертной тошноте он оторвался наконец от дороги и,
ничего и никого не видя, оглашая окрестности диким ревом, бросился бежать...
Живая каша
Агент Государственного политического управления на станции Дугино Щукин
был очень храбрым человеком, он задумчиво сказал своему товарищу, рыжему
Полайтису:
- Ну что ж, поедем. А? Давай мотоцикл. - Потом помолчал и добавил,
обращаясь к человеку, сидящему на лавке: - Флейту-то положите.
Но седой трясущийся человек на лавке, в помещении дугинского ГПУ,
флейты не положил, а заплакал и замычал. Тогда Щукин и Полайтис поняли, что
флейту нужно вынуть. Пальцы присохли к ней. Щукин, отличавшийся огромной
силой, стал палец за пальцем отгибать и отогнул все. Тогда флейту положил
Александр Семенович глянул отсюда на верх ужасного столба, и сердце в нем на
несколько секунд прекратило бой. Ему показалось, что мороз ударил внезапно в
августовский день, а перед глазами стало так сумеречно, точно он глядел на
солнце сквозь летние штаны.
На верхнем конце бревна оказалась голова. Она была сплющена, заострена
и украшена желтым круглым пятном по оливковому фону. Лишенные век, открытые
ледяные и узкие глаза сидели в крыше головы, и в глазах этих мерцала
совершенно невиданная злоба. Голова сделала такое движение, словно клюнула
воздух, весь столб вобрался в лопухи, и только одни глаза остались и не
мигая смотрели на Александра Семеновича. Тот, покрытый липким потом,
произнес четыре слова, совершенно невероятных и вызванных сводящим с ума
страхом. Настолько уж хороши были эти глаза между листьями.
- Что это за шутки...
Голова вновь взвилась, и стало выходить и туловище. Александр Семенович
поднес флейту к губам, хрипло пискнул и заиграл, ежесекундно задыхаясь,
вальс из "Евгения Онегина". Глаза в зелени тотчас загорелись непримиримой
ненавистью к этой опере.
- Что ты, одурел, что играешь на жаре? - послышался веселый голос Мани,
и где-то, краем глаза, справа уловил Александр Семенович белое пятно.
Затем истошный визг пронизал весь совхоз, разросся и взлетел, а вальс
запрыгал как с перебитой ногой. Голова из зелени рванулась вперед, глаза ее
покинули Александра Семеновича, отпустив его душу на покаяние. Змея
приблизительно в пятнадцать аршин и толщиной в человека, как пружина,
выскочила из лопухов. Туча пыли брызнула с дороги, и вальс закончился. Змея
махнула мимо заведующего совхозом прямо туда, где была белая кофточка на
дороге. Рокк увидел совершенно отчетливо: Маня стала желто-белой и ее
длинные волосы как проволочные поднялись на пол-аршина над головой. Змея на
глазах Рокка, раскрыв на мгновение пасть, из которой вынырнуло что-то
похожее на вилку, ухватила зубами Маню, оседающую в пыль, за плечо, так что
вздернула ее на аршин над землей. Тогда Маня повторила режущий предсмертный
крик. Змея извернулась пятисаженным винтом, хвост ее взмел смерч, и стала
Маню давить. Та больше не издала ни одного звука, и только Рокк слышал, как
лопались ее кости. Высоко над землей взметнулась голова Мани. Затем змея,
вывихнув челюсти, раскрыла пасть и разом надела свою голову на голову Мани и
стала налезать на нее, как перчатка на палец. От змеи во все стороны было
такое жаркое дыхание, что оно коснулось лица Рокка, а хвост чуть не смел его
с дороги в едкой пыли. В смертной тошноте он оторвался наконец от дороги и,
ничего и никого не видя, оглашая окрестности диким ревом, бросился бежать...
Живая каша
Агент Государственного политического управления на станции Дугино Щукин
был очень храбрым человеком, он задумчиво сказал своему товарищу, рыжему
Полайтису:
- Ну что ж, поедем. А? Давай мотоцикл. - Потом помолчал и добавил,
обращаясь к человеку, сидящему на лавке: - Флейту-то положите.
Но седой трясущийся человек на лавке, в помещении дугинского ГПУ,
флейты не положил, а заплакал и замычал. Тогда Щукин и Полайтис поняли, что
флейту нужно вынуть. Пальцы присохли к ней. Щукин, отличавшийся огромной
силой, стал палец за пальцем отгибать и отогнул все. Тогда флейту положил