ревцо.
Именно под ним, вовсе не дающим никакой тени, и утвердился
этот единственный зритель, а не участник казни, и сидел на ка-
101
мне с самого начала, то есть вот уже четвертый час. Да, для
того, чтобы видеть казнь, он выбрал не лучшую, а худшую пози-
цию. Но все-таки и с нее столбы были видны, видны были за цепью
и два сверкающие пятна на груди кентуриона, а этого, по-
видимому, для человека, явно желавшего остаться мало замеченым
и никем не тревожимым, было совершенно достаточно.
Но часа четыре тому назад, при начале казни, этот человек
вел себя совершенно не так и очень мог быть замечен, отчего,
вероятно, он и переменил теперь свое поведение и уединился.
Тогда, лишь только процессия вошла на самый верх за цепь,
он и появился впервые и притом как человек явно опоздавший. Он
тяжело дышал и не шел, а бежал на холм, толкался и, увидев, что
перед ним, как и перед всеми другими, сомкнулась цепь, сделал
наивную попытку, притворившись, что не понимает раздраженных
окриков, прорваться между солдатами к самому месту казни, где
уже снимали осужденных с повозки. За это он получил тяжелый
удар тупым концом копья в грудь и отскочил от солдат, вскри-
кнув, но не от боли, а от отчаяния. Ударившего легионера он
окинл мутным и совершенно равнодушным ко всему взором, как че-
ловек, нечувствительный к физической боли.
Кашляя и задыхаясь, держась за грудь, он обежал кругом хол-
ма, стремясь на северной стороне холма найти какую-нибыдь щель
в цепи, где можно было бы проскользнуть. Но было уже поздно.
Кольцо сомкнулось. И человек с искаженным от горя лицом вынуж-
ден бал отказаться от своих попыток прорваться к повозкам, с
которых уже сняли столбы. Эти попытки не к чему не привели бы,
кроме того, что он был бы схвачен, а быть задержанным в этот
день никоим образом не входило в его план.
И вот он ушел в сторону к расщелине, где было спокойнее и
никто ему не мешал.
Теперь, сидя на камне, этот чернобородый, с гноящимися от
солнца и бессоницы глазами, человек тосковал. Он то вздыхал,
открывая свой истасканый в скитаниях, из голубого привративший-
ся в грязно серый, талиф, и обнажал ушибленную копьем грудь, по
которой стекал грязный пот, то в невыносимой муке поднимал гла-
за в небо, следя за тремя стервятниками, давно уже плававшими в
вышине большими кругами в предчувствии скорого пира, то вперял
безнадежный взор в желтую землю и видел на ней полуразрушенный
собачий череп и бегающих вокруг него ящериц.
Мучения человека были настолько велики, что по временам он
заговаривал сам с собой.
- О, я глупец!- Бормотал он, раскачиваясь на камне в душев-
ной боли и ногтями царапая смуглую грудь, - глупец, неразумная
женщина, трус ! Падаль я, а не человек!
Он умолкал, поникал головой, потом, напившись из деревянной
фляги теплой воды, оживал вновь и хватался за нож, спрятанный
под таллифом на груди, то за кусок пергамента, лежащий перед
ним на камне рядом с палочкой и пузырьком с тушью.
На этом пергаменте уже были набросаны записи:
"Бегут минуты, и я, левий матвей, н
Именно под ним, вовсе не дающим никакой тени, и утвердился
этот единственный зритель, а не участник казни, и сидел на ка-
101
мне с самого начала, то есть вот уже четвертый час. Да, для
того, чтобы видеть казнь, он выбрал не лучшую, а худшую пози-
цию. Но все-таки и с нее столбы были видны, видны были за цепью
и два сверкающие пятна на груди кентуриона, а этого, по-
видимому, для человека, явно желавшего остаться мало замеченым
и никем не тревожимым, было совершенно достаточно.
Но часа четыре тому назад, при начале казни, этот человек
вел себя совершенно не так и очень мог быть замечен, отчего,
вероятно, он и переменил теперь свое поведение и уединился.
Тогда, лишь только процессия вошла на самый верх за цепь,
он и появился впервые и притом как человек явно опоздавший. Он
тяжело дышал и не шел, а бежал на холм, толкался и, увидев, что
перед ним, как и перед всеми другими, сомкнулась цепь, сделал
наивную попытку, притворившись, что не понимает раздраженных
окриков, прорваться между солдатами к самому месту казни, где
уже снимали осужденных с повозки. За это он получил тяжелый
удар тупым концом копья в грудь и отскочил от солдат, вскри-
кнув, но не от боли, а от отчаяния. Ударившего легионера он
окинл мутным и совершенно равнодушным ко всему взором, как че-
ловек, нечувствительный к физической боли.
Кашляя и задыхаясь, держась за грудь, он обежал кругом хол-
ма, стремясь на северной стороне холма найти какую-нибыдь щель
в цепи, где можно было бы проскользнуть. Но было уже поздно.
Кольцо сомкнулось. И человек с искаженным от горя лицом вынуж-
ден бал отказаться от своих попыток прорваться к повозкам, с
которых уже сняли столбы. Эти попытки не к чему не привели бы,
кроме того, что он был бы схвачен, а быть задержанным в этот
день никоим образом не входило в его план.
И вот он ушел в сторону к расщелине, где было спокойнее и
никто ему не мешал.
Теперь, сидя на камне, этот чернобородый, с гноящимися от
солнца и бессоницы глазами, человек тосковал. Он то вздыхал,
открывая свой истасканый в скитаниях, из голубого привративший-
ся в грязно серый, талиф, и обнажал ушибленную копьем грудь, по
которой стекал грязный пот, то в невыносимой муке поднимал гла-
за в небо, следя за тремя стервятниками, давно уже плававшими в
вышине большими кругами в предчувствии скорого пира, то вперял
безнадежный взор в желтую землю и видел на ней полуразрушенный
собачий череп и бегающих вокруг него ящериц.
Мучения человека были настолько велики, что по временам он
заговаривал сам с собой.
- О, я глупец!- Бормотал он, раскачиваясь на камне в душев-
ной боли и ногтями царапая смуглую грудь, - глупец, неразумная
женщина, трус ! Падаль я, а не человек!
Он умолкал, поникал головой, потом, напившись из деревянной
фляги теплой воды, оживал вновь и хватался за нож, спрятанный
под таллифом на груди, то за кусок пергамента, лежащий перед
ним на камне рядом с палочкой и пузырьком с тушью.
На этом пергаменте уже были набросаны записи:
"Бегут минуты, и я, левий матвей, н