кнутых в землю, устроить
пирамиды и набросить на них белые плащи. Под этими шалашами и
скрывались от безжалостного солнца сирийцы. Ведра пустели бы-
стро, и кавалеристы из разных взводов по очереди отправлялись
за водой в балку под город, где в жидкой тени тощих тутовых
деревьев доживал свои дни на этой дьявольской жаре мутноватый
ручей. Тут же стояли, ловя нестойкую тень, и скучали коноводы,
державшие присмиревших лошадей.
Томление солдат и брань их по адресу разбойников были по-
нятны. Опасения прокуратора насчет беспорядков, которые могли
произойти во время казни в ненавидимом им городе ершалаиме, к
счастью, не оправдались. И когда побежал четвертый час казни,
между двумя цепями, верхней пехотой и кавалерией у подножья, не
осталось, вопреки всем ожиданиям, ни одного человека. Солнце
сожгло толпу и погнало ее обратно в ершалаим. За цепью двух
римских кентурий оказались только две неизвестно кому принад-
лежащие и зачем-то попавшие на холм собаки. Но и их сморила
жара, и они легли, высунув языки, и не обращая никакого внима-
ния на зеленоспинных ящериц, единственных существ, не боящихся
солнца и шныряющих меж расскаленными камнями и какими-то вьющи-
мися по земле растениями с большими колючками.
Никто не сделал попытки отбивать осужденных ни в самом ер-
шалаиме, наводненном вйсками, ни здесь, на оцепленном холме, и
толпа вернулась в город, ибо, действительно, ровно ничего ин-
тересного не было в этой казни, а там в городе уже шли пригото-
вления к наступающему вечером великому празднику пасхи.
Римская пехота во втором ярусе страдала еще больше кавале-
ристов. Кентурион крысобой единственно что разрешил солдатам -
это снять шлемы и накрыться белыми повязками, смоченными водой,
но держал солдат стоя и с копьями в руках. Сам он в такой же
повязке, но не смоченой, а сухой, расхаживал невдалеке от груп-
пы палачей, не сняв даже со своей рубахи накладных серебрянных
львиных морд, не сняв поножей, меча и ножа. Солнце било прямо в
кентуриона, не причиняя ему никакого вреда, и на львиные морды
нельзя было взглянуть, глаза выедал ослепительный блеск как бы
вскипавшего на солнце серебра.
На изуродованном лице крысобоя не выражалось ни утомления,
ни неудовольствия, и казалось, что великан кентурион в силах
ходить так весь день, всю ночь и еще день, - словом, столько,
сколько будет надо. Все так же ходить, наложив руки на тяжелый
с медными бляхами пояс, все так же сурово поглядывая то на
столбы с казненными, то на солдат в цепи, все так же равнодушно
отбрасывая концом мохнатого сапога попадающиеся ему под ноги
выбеленные временем человеческие кости или мелкие кремни.
Тот человек в капюшоне поместился недалеко от столбов на
трехногом табурете и сидел в благодушной неподвижности, изред-
ка, впрочем, от скуки прутиком расковыривая песок.
То, что было сказано о том, что за цепью легионеров не было
ни одного человека, не совсем верно. Одтн-то человек был, но
просто не всем он был виден. Он поместился не на той стороне,
где был открыт под"ем на гору и с которой было удобнее всего
видеть казнь, а в стороне северной, там, где холм был не отлог
и доступен, а неровен, где были и провалы и щели/ там, где,
уцепившись в расщелине за проклятую небом безводную землю, пы-
талось жить больное фиговое де
пирамиды и набросить на них белые плащи. Под этими шалашами и
скрывались от безжалостного солнца сирийцы. Ведра пустели бы-
стро, и кавалеристы из разных взводов по очереди отправлялись
за водой в балку под город, где в жидкой тени тощих тутовых
деревьев доживал свои дни на этой дьявольской жаре мутноватый
ручей. Тут же стояли, ловя нестойкую тень, и скучали коноводы,
державшие присмиревших лошадей.
Томление солдат и брань их по адресу разбойников были по-
нятны. Опасения прокуратора насчет беспорядков, которые могли
произойти во время казни в ненавидимом им городе ершалаиме, к
счастью, не оправдались. И когда побежал четвертый час казни,
между двумя цепями, верхней пехотой и кавалерией у подножья, не
осталось, вопреки всем ожиданиям, ни одного человека. Солнце
сожгло толпу и погнало ее обратно в ершалаим. За цепью двух
римских кентурий оказались только две неизвестно кому принад-
лежащие и зачем-то попавшие на холм собаки. Но и их сморила
жара, и они легли, высунув языки, и не обращая никакого внима-
ния на зеленоспинных ящериц, единственных существ, не боящихся
солнца и шныряющих меж расскаленными камнями и какими-то вьющи-
мися по земле растениями с большими колючками.
Никто не сделал попытки отбивать осужденных ни в самом ер-
шалаиме, наводненном вйсками, ни здесь, на оцепленном холме, и
толпа вернулась в город, ибо, действительно, ровно ничего ин-
тересного не было в этой казни, а там в городе уже шли пригото-
вления к наступающему вечером великому празднику пасхи.
Римская пехота во втором ярусе страдала еще больше кавале-
ристов. Кентурион крысобой единственно что разрешил солдатам -
это снять шлемы и накрыться белыми повязками, смоченными водой,
но держал солдат стоя и с копьями в руках. Сам он в такой же
повязке, но не смоченой, а сухой, расхаживал невдалеке от груп-
пы палачей, не сняв даже со своей рубахи накладных серебрянных
львиных морд, не сняв поножей, меча и ножа. Солнце било прямо в
кентуриона, не причиняя ему никакого вреда, и на львиные морды
нельзя было взглянуть, глаза выедал ослепительный блеск как бы
вскипавшего на солнце серебра.
На изуродованном лице крысобоя не выражалось ни утомления,
ни неудовольствия, и казалось, что великан кентурион в силах
ходить так весь день, всю ночь и еще день, - словом, столько,
сколько будет надо. Все так же ходить, наложив руки на тяжелый
с медными бляхами пояс, все так же сурово поглядывая то на
столбы с казненными, то на солдат в цепи, все так же равнодушно
отбрасывая концом мохнатого сапога попадающиеся ему под ноги
выбеленные временем человеческие кости или мелкие кремни.
Тот человек в капюшоне поместился недалеко от столбов на
трехногом табурете и сидел в благодушной неподвижности, изред-
ка, впрочем, от скуки прутиком расковыривая песок.
То, что было сказано о том, что за цепью легионеров не было
ни одного человека, не совсем верно. Одтн-то человек был, но
просто не всем он был виден. Он поместился не на той стороне,
где был открыт под"ем на гору и с которой было удобнее всего
видеть казнь, а в стороне северной, там, где холм был не отлог
и доступен, а неровен, где были и провалы и щели/ там, где,
уцепившись в расщелине за проклятую небом безводную землю, пы-
талось жить больное фиговое де