анекдот! - торжественно заметил Демьян Лукич.
- Поз-вольте... ничего не понимаю...
- Бабка! - отозвалась Пелагея Ивановна - Знахарка научила. Роды, говорит, у ей
трудные. Младенчик не хочет выходить на божий свет. Стало быть, нужно его
выманить. Вот они, значит, его на сладкое и выманиви!
- Ужас! - сказал я.
- Волосы дают жевать роженицам, - сказшиа Анна Николаевна.
- Зачем?!
- йут их знает. Раза три привозили нам рожениц. Лежит и плюется бедная женщина.
Весь рот полон щетины. Примета есть такая, будто роды легче пойдут...
Глаза у акушерок засверкали от воспоминаний. Мы долго у
огня сидели за чаем, и я слушал как зачарованный. О том, что,
когда приходится вести роженицу из деревни к нам в больницу,
Пелагея нванна свои сани всегда сзади пускает: не передумали бы
по дороге, не вернули бы бабу в руки бабкн. О том, как однажды
роженицу при неправильном положении, чтобы младенчик
повернулся, кверху ногами к потолку подвешивали. О том, как
бабка из Коробова, наслышавщись, что врачи делают прокол
плодного пузыря, столовым ножом изрезала всю голову младенцу,
так что даже такой знаменитый и ловкий человек, как Липонтий,
не мог его спасти, и хорошо, что хоть мать спас. О том...
Печку давно закрыли. Гости мои ушли в свой флигель. Я
видел, как некоторое время тускловато светилось оконце у Анны
Николаевны, потом погасло. Все скрылось. К метели примешался
густейший декабрьский вечер, и черная завеса скрыла от меня и
небо и землю.
Я расхаживал у себя по кабинету, и пол поскрипывал под
ногами, и было тепло от голландки-печки, и слышно было, как
грызла где-то деловит мышь.
"Ну, нет, - раздумывал я - я буду бороться с египетской
тьмой ровно столько, сколько судьба продержит меня здесь в
глуши. Сахар-рафинад... Скажите пожалуйста!.."
В мечтаниях, рождавшихся при свете лампы под зеленым
колпаком, возник громадный университетский город, а в нем
клиника, а в клинике - громадный зал, изразцовый пол, блестящие
краны, белые стерильные простыни, ассистент с остроконечной,
очень мудрой, седеющей бородкой...
Стук в такие моменты всегда волнует, страшит. Я
вздрогнул.. .
- Кто там, Аксинья? - спросил я, свешиваясь с балюстрады
внутренней лестницы (квартира у врача была в двух этажах:
вверху кабинет и спальни, внизу - столовая, еще одна комната -
неизвестного назначения и кухня, в которой и помещалась эта
Аксинья - кухарка - и муж ее, бессменный сторож больницы).
Загремел тяжелый запор, свет лампочки заходил и закачался
внизу, повеяло холодом. Потом Аксинья доложила:
- Да больной приехал...
Я, сказать по правде, обрадовался. Спать мне еще не
хотелось, а от мышиной грызни и воспоминаний стшио немного
тоскливо, одиноко. Притом больной, значит, не женщина, значит,
не самое страшное - не роды.
- Ходит он?
- Ходит, - зевая, ответила Аксинья.
- Ну, пусть идет в кабинет.
Лестница долго скрипела. Поднимался кто-то солидный,
большого веса человек. Я в это время уже сидел за письменним
столом, стараясь, чтобы двадцатичетырехлетняя моя живость не
выскакивала по возможности из профессиональной оболочки
эскулапа. Правая моя рука лежа на стетоскопе, как на
револьвере.
В дверь втиснулась фигура в бараньей шубе, валенках. йапка
находась
- Поз-вольте... ничего не понимаю...
- Бабка! - отозвалась Пелагея Ивановна - Знахарка научила. Роды, говорит, у ей
трудные. Младенчик не хочет выходить на божий свет. Стало быть, нужно его
выманить. Вот они, значит, его на сладкое и выманиви!
- Ужас! - сказал я.
- Волосы дают жевать роженицам, - сказшиа Анна Николаевна.
- Зачем?!
- йут их знает. Раза три привозили нам рожениц. Лежит и плюется бедная женщина.
Весь рот полон щетины. Примета есть такая, будто роды легче пойдут...
Глаза у акушерок засверкали от воспоминаний. Мы долго у
огня сидели за чаем, и я слушал как зачарованный. О том, что,
когда приходится вести роженицу из деревни к нам в больницу,
Пелагея нванна свои сани всегда сзади пускает: не передумали бы
по дороге, не вернули бы бабу в руки бабкн. О том, как однажды
роженицу при неправильном положении, чтобы младенчик
повернулся, кверху ногами к потолку подвешивали. О том, как
бабка из Коробова, наслышавщись, что врачи делают прокол
плодного пузыря, столовым ножом изрезала всю голову младенцу,
так что даже такой знаменитый и ловкий человек, как Липонтий,
не мог его спасти, и хорошо, что хоть мать спас. О том...
Печку давно закрыли. Гости мои ушли в свой флигель. Я
видел, как некоторое время тускловато светилось оконце у Анны
Николаевны, потом погасло. Все скрылось. К метели примешался
густейший декабрьский вечер, и черная завеса скрыла от меня и
небо и землю.
Я расхаживал у себя по кабинету, и пол поскрипывал под
ногами, и было тепло от голландки-печки, и слышно было, как
грызла где-то деловит мышь.
"Ну, нет, - раздумывал я - я буду бороться с египетской
тьмой ровно столько, сколько судьба продержит меня здесь в
глуши. Сахар-рафинад... Скажите пожалуйста!.."
В мечтаниях, рождавшихся при свете лампы под зеленым
колпаком, возник громадный университетский город, а в нем
клиника, а в клинике - громадный зал, изразцовый пол, блестящие
краны, белые стерильные простыни, ассистент с остроконечной,
очень мудрой, седеющей бородкой...
Стук в такие моменты всегда волнует, страшит. Я
вздрогнул.. .
- Кто там, Аксинья? - спросил я, свешиваясь с балюстрады
внутренней лестницы (квартира у врача была в двух этажах:
вверху кабинет и спальни, внизу - столовая, еще одна комната -
неизвестного назначения и кухня, в которой и помещалась эта
Аксинья - кухарка - и муж ее, бессменный сторож больницы).
Загремел тяжелый запор, свет лампочки заходил и закачался
внизу, повеяло холодом. Потом Аксинья доложила:
- Да больной приехал...
Я, сказать по правде, обрадовался. Спать мне еще не
хотелось, а от мышиной грызни и воспоминаний стшио немного
тоскливо, одиноко. Притом больной, значит, не женщина, значит,
не самое страшное - не роды.
- Ходит он?
- Ходит, - зевая, ответила Аксинья.
- Ну, пусть идет в кабинет.
Лестница долго скрипела. Поднимался кто-то солидный,
большого веса человек. Я в это время уже сидел за письменним
столом, стараясь, чтобы двадцатичетырехлетняя моя живость не
выскакивала по возможности из профессиональной оболочки
эскулапа. Правая моя рука лежа на стетоскопе, как на
револьвере.
В дверь втиснулась фигура в бараньей шубе, валенках. йапка
находась