ясь вспомнить какие-то
рисунки в атласах, я стал при помощи тупого зонда разделять тоненькие
ткани. И тогда внизу раны откуда-то хлынула темная кровь и мгновенно залила
всю рану и потекла по шее. Фельдшер тампонами стал вытирать ее, но она не
унималась. Вспоминая все, что я видел в университете, я пинцетами стал
зажимать края раны, но ничего не выходило. Мне стало холодно, и лоб мой
намок. Я остро пожалел, зачем пошел на медицинский факультет, зачем попал в
эту глушь. В злобном отчаянии я сунул пинцет наобум, куда-то близ раны,
защелкнул его, и кровь тотчас же перестала течь. Рану мы отсосали комками
марли, она предстала передо мной чистой и абсолютно непонятной. Никакого
дыхательного горла нигде не было. Ни на какой рисунок не походила моя рана.
Еще прошло минуты две-три, во время которых я совершенно механически и
бестолково ковырял в ране то ножом, то зондом, ища дыхательное горло. И к
концу второй минуты я отчаялся его найти. Конец, - подумал я, - зачем я это
сделал? Ведь мог же я не предлагать операцию, и Лидка спокойно умерла бы у
меня в палате, а теперь умрет с разорванным горлом, и никогда, ничем я не
докажу, что она все равно умерла бы, что я не мог повредить ей... Акушерка
молча вытерла мой лоб. Положить нож, сказать: не знаю, что дальше делать, -
так подумал я, и мне представились глаза матери. Я снова поднял нож и
бессмысленно, глубоко и резко полоснул Лидку. Ткани разъехались, и
неожиданно передо мной оказалось дыхательное горло.
- Крючки! - сипло бросил я.
Фельдшер подал их. Я вонзил один крючок с одной стороны, другой - с
другой, и один из них передал фельдшеру. Теперь я видел только одно:
сероватые колечки горла. Острый нож я вколол в горло - и обмер. Горло
поднялось из раны, фельдшер, как мелькнуло у меня в голове, сошел с ума: он
стал вдруг выдирать его вон. Ахнули за спиной у меня обе акушерки. Я поднял
глаза и понял, в чем дело: фельдшер, оказывается, стал падать в обморок от
духоты и, не выпуская крючка, рвал дыхательное горло. Всё против меня,
судьба, - подумал я, - теперь уж, несомненно, зарезали мы Лидку, - и
мысленно строго добавил: - Только дойду домой - и застрелюсь... Тут старшая
акушерка, видимо, очень опытная, как-то хищно рванулась к фельдшеру и
перехватила у него крючок, причем сказала, стиснув зубы:
- Продолжайте, доктор...
Фельдшер со стуком упал, ударился, но мы не глядели на него. Я вколол нож
в горло, затем серебряную трубку вложил в него. Она ловко вскользнула, но
Лидка осталась недвижимой. Воздух не вошел к ней в горло, как это нужно
было. Я глубоко вздохнул и остановился: больше делать мне было нечего. Мне
хотелось у кого-то попросить прощенья, покаяться в своем легкомыслии, в
том, что я поступил на медицинский факультет. Стояло молчание. Я видел, как
Лидка синела. Я хотел уже все бросить и заплакать, как вдруг Лидка дико
содрогнулась, фонтаном выкинула дрянные сгустки сквозь трубку, и воздух со
свистом вошел к ней в горло, потом девочка задышала и стала реветь.
Фельдшер в это мгновение привстал, бледный и потный, тупо и в ужасе
поглядел на горло и стал помогать мне его зашивать.
Сквозь сон и пелену пота, застилавшую мне глаза, я видел счастливые лица
акушерок, и одна из них мне сказала:
- Ну и блестяще же вы сделали, доктор, операцию.
Я подумал, что она смеется надо мной, и мрачно, исподлобья глянул на нее.
Потом распахнулись двери, повеяло свежестью. Лидку вынесли в простыне, и
сразу же в дверях показалась мать. Глаза у нее были как
рисунки в атласах, я стал при помощи тупого зонда разделять тоненькие
ткани. И тогда внизу раны откуда-то хлынула темная кровь и мгновенно залила
всю рану и потекла по шее. Фельдшер тампонами стал вытирать ее, но она не
унималась. Вспоминая все, что я видел в университете, я пинцетами стал
зажимать края раны, но ничего не выходило. Мне стало холодно, и лоб мой
намок. Я остро пожалел, зачем пошел на медицинский факультет, зачем попал в
эту глушь. В злобном отчаянии я сунул пинцет наобум, куда-то близ раны,
защелкнул его, и кровь тотчас же перестала течь. Рану мы отсосали комками
марли, она предстала передо мной чистой и абсолютно непонятной. Никакого
дыхательного горла нигде не было. Ни на какой рисунок не походила моя рана.
Еще прошло минуты две-три, во время которых я совершенно механически и
бестолково ковырял в ране то ножом, то зондом, ища дыхательное горло. И к
концу второй минуты я отчаялся его найти. Конец, - подумал я, - зачем я это
сделал? Ведь мог же я не предлагать операцию, и Лидка спокойно умерла бы у
меня в палате, а теперь умрет с разорванным горлом, и никогда, ничем я не
докажу, что она все равно умерла бы, что я не мог повредить ей... Акушерка
молча вытерла мой лоб. Положить нож, сказать: не знаю, что дальше делать, -
так подумал я, и мне представились глаза матери. Я снова поднял нож и
бессмысленно, глубоко и резко полоснул Лидку. Ткани разъехались, и
неожиданно передо мной оказалось дыхательное горло.
- Крючки! - сипло бросил я.
Фельдшер подал их. Я вонзил один крючок с одной стороны, другой - с
другой, и один из них передал фельдшеру. Теперь я видел только одно:
сероватые колечки горла. Острый нож я вколол в горло - и обмер. Горло
поднялось из раны, фельдшер, как мелькнуло у меня в голове, сошел с ума: он
стал вдруг выдирать его вон. Ахнули за спиной у меня обе акушерки. Я поднял
глаза и понял, в чем дело: фельдшер, оказывается, стал падать в обморок от
духоты и, не выпуская крючка, рвал дыхательное горло. Всё против меня,
судьба, - подумал я, - теперь уж, несомненно, зарезали мы Лидку, - и
мысленно строго добавил: - Только дойду домой - и застрелюсь... Тут старшая
акушерка, видимо, очень опытная, как-то хищно рванулась к фельдшеру и
перехватила у него крючок, причем сказала, стиснув зубы:
- Продолжайте, доктор...
Фельдшер со стуком упал, ударился, но мы не глядели на него. Я вколол нож
в горло, затем серебряную трубку вложил в него. Она ловко вскользнула, но
Лидка осталась недвижимой. Воздух не вошел к ней в горло, как это нужно
было. Я глубоко вздохнул и остановился: больше делать мне было нечего. Мне
хотелось у кого-то попросить прощенья, покаяться в своем легкомыслии, в
том, что я поступил на медицинский факультет. Стояло молчание. Я видел, как
Лидка синела. Я хотел уже все бросить и заплакать, как вдруг Лидка дико
содрогнулась, фонтаном выкинула дрянные сгустки сквозь трубку, и воздух со
свистом вошел к ней в горло, потом девочка задышала и стала реветь.
Фельдшер в это мгновение привстал, бледный и потный, тупо и в ужасе
поглядел на горло и стал помогать мне его зашивать.
Сквозь сон и пелену пота, застилавшую мне глаза, я видел счастливые лица
акушерок, и одна из них мне сказала:
- Ну и блестяще же вы сделали, доктор, операцию.
Я подумал, что она смеется надо мной, и мрачно, исподлобья глянул на нее.
Потом распахнулись двери, повеяло свежестью. Лидку вынесли в простыне, и
сразу же в дверях показалась мать. Глаза у нее были как