Я и ипекакуанку выпишу - инфузум... на 180. Или на
двести. Позвольте.
И тут же, хотя никто не требовал от меня в одиночестве у лампы
ипекакуанки, я малодушно перелистал рецептурный справочник, проверил
ипекакуанку, а попутно прочитал машинально и о том, что существует на свете
какой-то инсипин. Он не кто иной, как сульфат эфира хининдигликолевой
кислоты... Оказывается, вкуса хинина не имеет! Но зачем он? И как его
выписать? Он что - порошок? Черт его возьми!
Инсипин инсипином, а как же все-таки с грыжей будет? - упорно приставал
страх в вале голоса.
В ванну посажу, - остервенело защищался я, - в ванну. И попробую вправить
Ущемленная, мой ангел! Какие тут, к черту, ванны! Ущемленная, - демонским
голосом пел страх. - Резать надо...
Тут я сдался и чуть не заплакал. И моление тьме за окном послал: все, что
угодно, только не ущемленную грыжу.
А усталость напевала:
Ложись ты спать, злосчастный эскулап. Выспишься, а утром будет видно.
Успокойся, юный неврастеник. Гляди - тьма за окнами покойна, спят стынущие
поля, нет никакой грыжи. А утром будет видно. Освоишься... спи... Брось
атлас... Все равно ни пса сейчас не разберешь. Грыжевое кольцо...
Как он влетел, я даже не сообразил. Помнится, болт на двери загремел,
Аксинья что-то пискнула. Да еще за окнами проскрипела телега.
Он без шапки, в расстегнутом полушубке, со свалявшейся бородкой, с
безумными глазами.
Он перекрестился, и повалился на колени, и бухнул лбом в пол. Это мне.
Я пропал, - тоскливо подумал я.
- Что вы, что вы, что вы! - забормотал я и потянул за серый рукав.
Лицо его перекосило, и он, захлебываясь, стал бормотать в ответ прыгающие
слова:
- Господин доктор... господин... единственная, единственн...
единственная! - выкрикнул он вдруг по-юношески звонко, так, что дрогнул
ламповый абажур. - Ах ты, господи... Ах... - Он в тоске заломил руки и
опять забухал лбом в половицы, как будто хотел разбить его. - За что? За
что наказанье?.. Чем прогневали?
- Что? Что случилось?! - выкрикнул я, чувствуя, что у меня холодеет лицо.
Он вскочил на ноги, метнулся и прошептал так:
- Господин доктор... что хотите... денег дам... денег берите, какие
хотите. Какие хотите. Продукты будем доставлять... только чтоб не померла.
Только чтоб не померла. Калекой останется - пущай. Пущай! - кричал он в
потолок. - Хватит прокормить, хватит.
Бледное лицо Аксиньи висело в черном квадрате двери. Тоска обвивалась
вокруг моего сердца.
- Что?.. Что? говорите! - выкрикнул я болезненно.
Он стих и шепотом, как будто по секрету, сказал мне, и глаза его стали
бездонны:
- В мялку попала...
- В мялку... в мялку?.. - переспросил я. - Что это такое?
- Лен, лен мяли... господин доктор... - шепотом пояснила Аксинья, -
мялка-то... лен мнут...
Вот начало. Вот. О, зачем я приехал! - в ужасе подумал я.
- Кто?
- Дочка моя, - ответил он шепотом, а потом крикнул: - Помогите! - и вновь
повалился, и стриженые его в скобку волосы метнулись на его глаза.
* * *
Лампа молния с покривившимся жестяным абажуром горела жарко, двумя
рогами. На операционном столе, на белой, свежепахнущей, клеенке я ее
увидел, и грыжа померкла у меня в памяти.
Светлые, чуть рыжеватые волосы свешивались со стола сбившимся засохшим
колтуном. Коса была гигантская, и конец ее касался пола. Ситцевая юбка была
изорвана, и кровь на ней разного цвета - пятно бурое, пятно жирное, алое.
Свет молнии показался мне желтым
двести. Позвольте.
И тут же, хотя никто не требовал от меня в одиночестве у лампы
ипекакуанки, я малодушно перелистал рецептурный справочник, проверил
ипекакуанку, а попутно прочитал машинально и о том, что существует на свете
какой-то инсипин. Он не кто иной, как сульфат эфира хининдигликолевой
кислоты... Оказывается, вкуса хинина не имеет! Но зачем он? И как его
выписать? Он что - порошок? Черт его возьми!
Инсипин инсипином, а как же все-таки с грыжей будет? - упорно приставал
страх в вале голоса.
В ванну посажу, - остервенело защищался я, - в ванну. И попробую вправить
Ущемленная, мой ангел! Какие тут, к черту, ванны! Ущемленная, - демонским
голосом пел страх. - Резать надо...
Тут я сдался и чуть не заплакал. И моление тьме за окном послал: все, что
угодно, только не ущемленную грыжу.
А усталость напевала:
Ложись ты спать, злосчастный эскулап. Выспишься, а утром будет видно.
Успокойся, юный неврастеник. Гляди - тьма за окнами покойна, спят стынущие
поля, нет никакой грыжи. А утром будет видно. Освоишься... спи... Брось
атлас... Все равно ни пса сейчас не разберешь. Грыжевое кольцо...
Как он влетел, я даже не сообразил. Помнится, болт на двери загремел,
Аксинья что-то пискнула. Да еще за окнами проскрипела телега.
Он без шапки, в расстегнутом полушубке, со свалявшейся бородкой, с
безумными глазами.
Он перекрестился, и повалился на колени, и бухнул лбом в пол. Это мне.
Я пропал, - тоскливо подумал я.
- Что вы, что вы, что вы! - забормотал я и потянул за серый рукав.
Лицо его перекосило, и он, захлебываясь, стал бормотать в ответ прыгающие
слова:
- Господин доктор... господин... единственная, единственн...
единственная! - выкрикнул он вдруг по-юношески звонко, так, что дрогнул
ламповый абажур. - Ах ты, господи... Ах... - Он в тоске заломил руки и
опять забухал лбом в половицы, как будто хотел разбить его. - За что? За
что наказанье?.. Чем прогневали?
- Что? Что случилось?! - выкрикнул я, чувствуя, что у меня холодеет лицо.
Он вскочил на ноги, метнулся и прошептал так:
- Господин доктор... что хотите... денег дам... денег берите, какие
хотите. Какие хотите. Продукты будем доставлять... только чтоб не померла.
Только чтоб не померла. Калекой останется - пущай. Пущай! - кричал он в
потолок. - Хватит прокормить, хватит.
Бледное лицо Аксиньи висело в черном квадрате двери. Тоска обвивалась
вокруг моего сердца.
- Что?.. Что? говорите! - выкрикнул я болезненно.
Он стих и шепотом, как будто по секрету, сказал мне, и глаза его стали
бездонны:
- В мялку попала...
- В мялку... в мялку?.. - переспросил я. - Что это такое?
- Лен, лен мяли... господин доктор... - шепотом пояснила Аксинья, -
мялка-то... лен мнут...
Вот начало. Вот. О, зачем я приехал! - в ужасе подумал я.
- Кто?
- Дочка моя, - ответил он шепотом, а потом крикнул: - Помогите! - и вновь
повалился, и стриженые его в скобку волосы метнулись на его глаза.
* * *
Лампа молния с покривившимся жестяным абажуром горела жарко, двумя
рогами. На операционном столе, на белой, свежепахнущей, клеенке я ее
увидел, и грыжа померкла у меня в памяти.
Светлые, чуть рыжеватые волосы свешивались со стола сбившимся засохшим
колтуном. Коса была гигантская, и конец ее касался пола. Ситцевая юбка была
изорвана, и кровь на ней разного цвета - пятно бурое, пятно жирное, алое.
Свет молнии показался мне желтым