борьбою с морфием я только мучаю в ослабляю себя.
(Далее в тетрадь вырезано десятка два страниц.)
...ря
...ять рвота в 4 час. 30 минут.
Когда мне полегчает, запишу свои ужасные впечатления.
14 ноября 1917 г.
Итак, после побега из Москвы из лечебницы доктора... (фамилия тщательно
зачеркнута) я вновь дома. Дождь льет пеленою и скрывает от меня мир. И
пусть скроет его от меня. Он не нужен мне, как и я никому не нужен в мире.
Стрельбу и переворот я пережил еще в лечебнице. Но мысль бросить это
лечение воровски созрела у меня еще до боя на улицах Москвы. Спасибо морфию
за то, что он сделал меня храбрым. Никакая стрельба мне не страшна. Да и
что вообще может испугать человека, который думает только об одном, - о
чудных божественных кристаллах. Когда фельдшерица, совершенно
терроризованная пушечным буханием...
(здесь страница вырвана.)
...вал эту страницу, чтоб никто не прочитал позорного описания того, как
человек с дипломом бежал воровски и трусливо и крал свой собственный
костюм.
Да что костюм!
Рубашку я захватил больничную. Не до того было. На другой день, сделав
укол, ожил и вернулся к доктору N. Он встретил меня жалостливо, но сквозь
эту жалость сквозило все-таки презрение. И это напрасно. Ведь он - психиатр
и должен понимать, что я не всегда владею собой. Я болен. Что ж презирать
меня? Я вернул больничную рубашку.
Он сказал:
- Спасибо, - и добавил: - что же вы теперь думаете делать?
Я сказал бойко (я был в этот момент в состоянии эйфории):
- Я решил вернуться к себе в глушь, тем более, что отпуск мой истек. Я
очень благодарен вам за помощь, я чувствую себя значительно лучше. Буду
продолжать лечиться у себя.
Ответил он так:
- Вы ничуть не чувствуете себя лучше. Мне, право, смешно, что вы говорите
это мне. Ведь одного взгляда на ваши зрачки достаточно. Ну кому вы
говорите?..
- Я, профессор, не могу сразу отвыкнуть... в особенности теперь, когда
происходят все эти события... меня совершенно издергала стрельба...
- Она кончилась. Вот новая власть. Ложитесь опять.
Тут я вспомнил все... холодные коридоры... пустые, масляной краской
выкрашенные стены... и я ползу, как собака с перебитой ногой... чего-то
жду... Чего? Горячей ванны?.. Укольчика в 0,005 морфия. Дозы, от которой,
правда, не умирают... но только... а вся тоска остается, лежит бременем,
как и лежала... пустые ночи, рубашку, которую я изорвал на себе, умоляя,
чтобы меня выпустили?..
Нет. Нет. Изобрели морфий, вытянули его из высохших щелкающих головок
божественного растения, ну так найдите же способ и лечить без мучений! Я
упрямо покачал головой. Тут он приподнялся, и я вдруг испуганно бросился к
двери. Мне показалось, что он хочет запереть за мной дверь и силою удержать
меня в лечебнице...
Профессор побагровел.
- Я не тюремный надзиратель, - не без раздражения молвил он, - и у меня
не Бутырки. Сидите спокойно. Вы хвастались, что вы совершенно нормальны,
две недели назад. А между тем... - он выразительно повторил мой жест
испуга, я вас не держу-с.
- Профессор, верните мне мою расписку. Умоляю вас, - и даже голос мой
жалостливо дрогнул.
- Пожалуйста.
Он щелкнул ключом в столе и отдал мне мою расписку (о том, что я обязуюсь
пройти весь двухмесячный курс лечения и что меня могут задержать в
лечебнице и т.д., словом, обычного типа.)
Дрожащей рукой я принял записку и спрятал, пролепетав:
- Благодарю вас.
Затем встал, чтобы уходить. И пошел.
- Доктор Поляков!
(Далее в тетрадь вырезано десятка два страниц.)
...ря
...ять рвота в 4 час. 30 минут.
Когда мне полегчает, запишу свои ужасные впечатления.
14 ноября 1917 г.
Итак, после побега из Москвы из лечебницы доктора... (фамилия тщательно
зачеркнута) я вновь дома. Дождь льет пеленою и скрывает от меня мир. И
пусть скроет его от меня. Он не нужен мне, как и я никому не нужен в мире.
Стрельбу и переворот я пережил еще в лечебнице. Но мысль бросить это
лечение воровски созрела у меня еще до боя на улицах Москвы. Спасибо морфию
за то, что он сделал меня храбрым. Никакая стрельба мне не страшна. Да и
что вообще может испугать человека, который думает только об одном, - о
чудных божественных кристаллах. Когда фельдшерица, совершенно
терроризованная пушечным буханием...
(здесь страница вырвана.)
...вал эту страницу, чтоб никто не прочитал позорного описания того, как
человек с дипломом бежал воровски и трусливо и крал свой собственный
костюм.
Да что костюм!
Рубашку я захватил больничную. Не до того было. На другой день, сделав
укол, ожил и вернулся к доктору N. Он встретил меня жалостливо, но сквозь
эту жалость сквозило все-таки презрение. И это напрасно. Ведь он - психиатр
и должен понимать, что я не всегда владею собой. Я болен. Что ж презирать
меня? Я вернул больничную рубашку.
Он сказал:
- Спасибо, - и добавил: - что же вы теперь думаете делать?
Я сказал бойко (я был в этот момент в состоянии эйфории):
- Я решил вернуться к себе в глушь, тем более, что отпуск мой истек. Я
очень благодарен вам за помощь, я чувствую себя значительно лучше. Буду
продолжать лечиться у себя.
Ответил он так:
- Вы ничуть не чувствуете себя лучше. Мне, право, смешно, что вы говорите
это мне. Ведь одного взгляда на ваши зрачки достаточно. Ну кому вы
говорите?..
- Я, профессор, не могу сразу отвыкнуть... в особенности теперь, когда
происходят все эти события... меня совершенно издергала стрельба...
- Она кончилась. Вот новая власть. Ложитесь опять.
Тут я вспомнил все... холодные коридоры... пустые, масляной краской
выкрашенные стены... и я ползу, как собака с перебитой ногой... чего-то
жду... Чего? Горячей ванны?.. Укольчика в 0,005 морфия. Дозы, от которой,
правда, не умирают... но только... а вся тоска остается, лежит бременем,
как и лежала... пустые ночи, рубашку, которую я изорвал на себе, умоляя,
чтобы меня выпустили?..
Нет. Нет. Изобрели морфий, вытянули его из высохших щелкающих головок
божественного растения, ну так найдите же способ и лечить без мучений! Я
упрямо покачал головой. Тут он приподнялся, и я вдруг испуганно бросился к
двери. Мне показалось, что он хочет запереть за мной дверь и силою удержать
меня в лечебнице...
Профессор побагровел.
- Я не тюремный надзиратель, - не без раздражения молвил он, - и у меня
не Бутырки. Сидите спокойно. Вы хвастались, что вы совершенно нормальны,
две недели назад. А между тем... - он выразительно повторил мой жест
испуга, я вас не держу-с.
- Профессор, верните мне мою расписку. Умоляю вас, - и даже голос мой
жалостливо дрогнул.
- Пожалуйста.
Он щелкнул ключом в столе и отдал мне мою расписку (о том, что я обязуюсь
пройти весь двухмесячный курс лечения и что меня могут задержать в
лечебнице и т.д., словом, обычного типа.)
Дрожащей рукой я принял записку и спрятал, пролепетав:
- Благодарю вас.
Затем встал, чтобы уходить. И пошел.
- Доктор Поляков!