олезни, то вот. Я впрыскиваю себе морфий два
раза в сутки в 5 часов дня (после обеда) и в 12 час. ночи перед сном.
Раствор трехпроцентный: два шприца. Следовательно, я получаю за один раз
- 0,06.
Порядочно!
Прежние мои записи несколько истеричны. Ничего особенно страшного нет. На
работоспособности моей это ничуть не отражается. Напротив, весь день я живу
ночным впрыскиванием накануне. Я великолепно справляюсь с операциями, я
безукоризненно внимателен к рецептуре и ручаюсь моим врачебным словом, что
мой морфинизм вреда моим пациентам не причинил. Надеюсь, и не причинит. Но
другое меня мучает. Мне все кажется, что кто-нибудь узнает о моем пороке. И
мне тяжело на приеме чувствовать на своей спине тяжелый пытливый взгляд
моего ассистента-фельдшера.
Вздор! Он не догадывается. Ничто не выдаст меня. Зрачки меня могут предать
лишь вечером, а вечером я никогда не сталкиваюсь с ним.
Страшнейшую убыль морфия в нашей аптеке я пополнил, съездив в уезд. Но и
там мне пришлось пережить неприятные минуты. Заведующий складом взял мое
требование, в которое я вписал предусмотрительно и всякую другую чепуху,
вроде кофеина (которого у нас сколько угодно), и говорит:
- 40 грамм морфия?
И я чувствую, что прячу глаза, как школьник. Чувствую, что краснею...
Он говорит:
- Нет у нас такого количества. Граммов десять дам.
И действительно, у него нет, но мне кажется, что он проник в мою тайну,
что он щупает и сверлит меня глазами, и я волнуюсь и мучаюсь.
Нет, зрачки, только зрачки опасны, и поэтому поставлю себе за правило:
вечером с людьми не сталкиваться. Удобнее, морфий впрочем, места, чем мой
участок, для этого не найти, вот уже более полугода я кого не вижу, кроме
моих больных. А им до меня дела нет никакого.
18 мая.
Душная ночь. Будет гроза. Брюхо черное вдали за лесом растет и пучится.
Вон и блеснуло бледно и тревожно. Идет гроза.
Книга у меня перед глазами, и в ней написано по поводу воздержания от
морфия:
...большое беспокойство, тревожное тоскливое состояние, раздражительность,
ослабление памяти, иногда галлюцинация и небольшая степень затемнения
сознания...
Галлюцинаций я не испытывал, но по поводу остального я могу сказать: о,
какие тусклые, казенные, ничего не говорящие слова!
Тоскливое состояние!..
Нет, я, заболевший этой ужасной болезнью, предупреждаю врачей, чтобы они
были жалостливее к своим пациентам. Не тоскливое состояние, а смерть
медленная овладевает морфинистом, лишь только вы на час или два лишите его
морфия. Воздух не сытный, его глотать нельзя... в теле нет клеточки,
которая бы не жаждала... Чего? Этого нельзя ни определить, ни объяснить.
Словом, человека нет. Он выключен. Движется, тоскует, страдает труп. Он
ничего не хочет, ни о чем не мыслит, кроме морфия. Морфия!
Смерть от жажды - райская, блаженная смерть по сравнению с жаждой морфия.
Так заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки
воздуха в гробу и раздирает кожу на груди ногтями. Так еретик на костре
стонет и шевелится, когда первые языки пламени лижут его ноги...
Смерть - сухая, медленная смерть...
Вот что кроется под этими профессорскими словами тоскливое состояние.
Больше не могу. И вот взял и сейчас уколол себя. Вздох.
Еще вздох.
Легче. А вот... вот... мятный холодок под ложечкой...
Три шприца 3%-ного раствора. Этого мне хватит до полуночи...
Вздор. Эта запись - вздор. Не так страшно. Рано или поздно я брошу!... А
сейчас спать, спать.
Этою глупою
раза в сутки в 5 часов дня (после обеда) и в 12 час. ночи перед сном.
Раствор трехпроцентный: два шприца. Следовательно, я получаю за один раз
- 0,06.
Порядочно!
Прежние мои записи несколько истеричны. Ничего особенно страшного нет. На
работоспособности моей это ничуть не отражается. Напротив, весь день я живу
ночным впрыскиванием накануне. Я великолепно справляюсь с операциями, я
безукоризненно внимателен к рецептуре и ручаюсь моим врачебным словом, что
мой морфинизм вреда моим пациентам не причинил. Надеюсь, и не причинит. Но
другое меня мучает. Мне все кажется, что кто-нибудь узнает о моем пороке. И
мне тяжело на приеме чувствовать на своей спине тяжелый пытливый взгляд
моего ассистента-фельдшера.
Вздор! Он не догадывается. Ничто не выдаст меня. Зрачки меня могут предать
лишь вечером, а вечером я никогда не сталкиваюсь с ним.
Страшнейшую убыль морфия в нашей аптеке я пополнил, съездив в уезд. Но и
там мне пришлось пережить неприятные минуты. Заведующий складом взял мое
требование, в которое я вписал предусмотрительно и всякую другую чепуху,
вроде кофеина (которого у нас сколько угодно), и говорит:
- 40 грамм морфия?
И я чувствую, что прячу глаза, как школьник. Чувствую, что краснею...
Он говорит:
- Нет у нас такого количества. Граммов десять дам.
И действительно, у него нет, но мне кажется, что он проник в мою тайну,
что он щупает и сверлит меня глазами, и я волнуюсь и мучаюсь.
Нет, зрачки, только зрачки опасны, и поэтому поставлю себе за правило:
вечером с людьми не сталкиваться. Удобнее, морфий впрочем, места, чем мой
участок, для этого не найти, вот уже более полугода я кого не вижу, кроме
моих больных. А им до меня дела нет никакого.
18 мая.
Душная ночь. Будет гроза. Брюхо черное вдали за лесом растет и пучится.
Вон и блеснуло бледно и тревожно. Идет гроза.
Книга у меня перед глазами, и в ней написано по поводу воздержания от
морфия:
...большое беспокойство, тревожное тоскливое состояние, раздражительность,
ослабление памяти, иногда галлюцинация и небольшая степень затемнения
сознания...
Галлюцинаций я не испытывал, но по поводу остального я могу сказать: о,
какие тусклые, казенные, ничего не говорящие слова!
Тоскливое состояние!..
Нет, я, заболевший этой ужасной болезнью, предупреждаю врачей, чтобы они
были жалостливее к своим пациентам. Не тоскливое состояние, а смерть
медленная овладевает морфинистом, лишь только вы на час или два лишите его
морфия. Воздух не сытный, его глотать нельзя... в теле нет клеточки,
которая бы не жаждала... Чего? Этого нельзя ни определить, ни объяснить.
Словом, человека нет. Он выключен. Движется, тоскует, страдает труп. Он
ничего не хочет, ни о чем не мыслит, кроме морфия. Морфия!
Смерть от жажды - райская, блаженная смерть по сравнению с жаждой морфия.
Так заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки
воздуха в гробу и раздирает кожу на груди ногтями. Так еретик на костре
стонет и шевелится, когда первые языки пламени лижут его ноги...
Смерть - сухая, медленная смерть...
Вот что кроется под этими профессорскими словами тоскливое состояние.
Больше не могу. И вот взял и сейчас уколол себя. Вздох.
Еще вздох.
Легче. А вот... вот... мятный холодок под ложечкой...
Три шприца 3%-ного раствора. Этого мне хватит до полуночи...
Вздор. Эта запись - вздор. Не так страшно. Рано или поздно я брошу!... А
сейчас спать, спать.
Этою глупою