Анна
еле отходила меня камфарой, а сегодня я - полутруп...
6-го мая 1917 года.
Давненько я не брался за свой дневник. А жаль. По сути
дела, это не дневник, а история болезни, и у меня, очевидно,
профессиональное тяготение к моему единственному другу в мире
(если не считать моего скорбного и часто плачущего друга Анны).
Итак, если вести историю болезни, то вот. Я впрыскиваю
себе морфий два раза в сутки в 5 часов дня (после обеда) и в 12
час. ночи перед сном.
Раствор трехпроцентный: два шприца. Следовательно, я
получаю за один раз - 0,06.
Порядочно!
Прежние мои записи несколько истеричны. Ничего особенно
страшного нет. На работоспособности моей это ничуть не
отражается. Напротив, весь день я живу ночным впрыскиванием
накануне. Я великолепно справляюсь с операциями, я
безукоризненно внимателен к рецептуре и ручаюсь моим врачебным
словом, что мой морфинизм вреда моим пациентам не причинил.
Надеюсь, и не причинит. Но другое меня мучает. Мне все кажется,
что кто-нибудь узнает о моем пороке. И мне тяжело на приеме
чувствовать на своей спине тяжелый пытливый взгляд моего
ассистента-фельдшера.
Вздор! Он не догадывается. Ничто не выдаст меня. Зрачки
меня могут предать лишь вечером, а вечером я никогда не
сталкиваюсь с ним.
Страшнейшую убыль морфия в нашей аптеке я пополнил,
счездив в уезд. Но и там мне пришлось пережить неприятные
минуты. Заведующий складом взял мое требование, в которое я
вписал предусмотрительно и всякую другую чепуху, вроде кофеина,
которого у нас сколько угодно, и говорит:
- 40 грамм морфия?
И я чувствую, что прячу глаза, как школьннк. Чувствую, что краснею...
Он говорит:
- Нет у нас такого количества. Граммов десять дам.
И действительно, у него нет, но мне кажется, что он проник в мою тайну, что он
щупает и сверлит меня глазами, и я волнуюсь и мучаюсь.
Нет, зрачки, только зрачки опасны, и поэтому поставлю себе за правило: вечером
с людьми не сталкиваться. Удобнее, морфий впрочем, места, чем мой участок, для
этого не найти, вот уже более полугода я кого не вижу, кроме моих больных. А им
до меня дела нет никакого.
18 мая.
Душная ночь. Будет гроза. Брюхо черное вдали за лесом растет и пучится. Вон и
блеснуло бледно и тревожно. Идет гроза.
Книга у меня перед глазами, и в ней написано по поводу воздержания от морфия:
"...большое беспокойство, тревожное тоскливое состояние, раздражительность,
ослабление памяти, иногда галлюцинация и небольшая степень затемнения
сознания..."
Галлюцинаций я не испытывал, но по поводу остального я могу сказать: - о, какие
тусклые, казенные, ничего не говорящие слова!
"Тоскливое состояние"!..
Нет, я, заболевший этой ужасной болезнью, предупреждаю врачей, чтобы о были
жалостливее к своим пациентам. Не "тоскливое состояние", а смерть медленная
овладевает морфинистом, лишь только вы на час или два лишите его морфия. Воздух
не сытный, его глотать нельзя... в теле нет клеточки, которая бы не жаждала...
Чего? Этого нельзя ни определить, ни обчяснить. Словом, человека нет. Он
выключен. Движется, тоскует, страдает труп. Он ничего не хочет, ни о чем не
мыслит, кроме морфия. Морфия!
Смерть от жажды - райская, блаженная смерть по сравнению с жаждой морфия. Так
заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки воздуха в
гробу и раздирает кожу на груди ногтями. Так еретик на ко
еле отходила меня камфарой, а сегодня я - полутруп...
6-го мая 1917 года.
Давненько я не брался за свой дневник. А жаль. По сути
дела, это не дневник, а история болезни, и у меня, очевидно,
профессиональное тяготение к моему единственному другу в мире
(если не считать моего скорбного и часто плачущего друга Анны).
Итак, если вести историю болезни, то вот. Я впрыскиваю
себе морфий два раза в сутки в 5 часов дня (после обеда) и в 12
час. ночи перед сном.
Раствор трехпроцентный: два шприца. Следовательно, я
получаю за один раз - 0,06.
Порядочно!
Прежние мои записи несколько истеричны. Ничего особенно
страшного нет. На работоспособности моей это ничуть не
отражается. Напротив, весь день я живу ночным впрыскиванием
накануне. Я великолепно справляюсь с операциями, я
безукоризненно внимателен к рецептуре и ручаюсь моим врачебным
словом, что мой морфинизм вреда моим пациентам не причинил.
Надеюсь, и не причинит. Но другое меня мучает. Мне все кажется,
что кто-нибудь узнает о моем пороке. И мне тяжело на приеме
чувствовать на своей спине тяжелый пытливый взгляд моего
ассистента-фельдшера.
Вздор! Он не догадывается. Ничто не выдаст меня. Зрачки
меня могут предать лишь вечером, а вечером я никогда не
сталкиваюсь с ним.
Страшнейшую убыль морфия в нашей аптеке я пополнил,
счездив в уезд. Но и там мне пришлось пережить неприятные
минуты. Заведующий складом взял мое требование, в которое я
вписал предусмотрительно и всякую другую чепуху, вроде кофеина,
которого у нас сколько угодно, и говорит:
- 40 грамм морфия?
И я чувствую, что прячу глаза, как школьннк. Чувствую, что краснею...
Он говорит:
- Нет у нас такого количества. Граммов десять дам.
И действительно, у него нет, но мне кажется, что он проник в мою тайну, что он
щупает и сверлит меня глазами, и я волнуюсь и мучаюсь.
Нет, зрачки, только зрачки опасны, и поэтому поставлю себе за правило: вечером
с людьми не сталкиваться. Удобнее, морфий впрочем, места, чем мой участок, для
этого не найти, вот уже более полугода я кого не вижу, кроме моих больных. А им
до меня дела нет никакого.
18 мая.
Душная ночь. Будет гроза. Брюхо черное вдали за лесом растет и пучится. Вон и
блеснуло бледно и тревожно. Идет гроза.
Книга у меня перед глазами, и в ней написано по поводу воздержания от морфия:
"...большое беспокойство, тревожное тоскливое состояние, раздражительность,
ослабление памяти, иногда галлюцинация и небольшая степень затемнения
сознания..."
Галлюцинаций я не испытывал, но по поводу остального я могу сказать: - о, какие
тусклые, казенные, ничего не говорящие слова!
"Тоскливое состояние"!..
Нет, я, заболевший этой ужасной болезнью, предупреждаю врачей, чтобы о были
жалостливее к своим пациентам. Не "тоскливое состояние", а смерть медленная
овладевает морфинистом, лишь только вы на час или два лишите его морфия. Воздух
не сытный, его глотать нельзя... в теле нет клеточки, которая бы не жаждала...
Чего? Этого нельзя ни определить, ни обчяснить. Словом, человека нет. Он
выключен. Движется, тоскует, страдает труп. Он ничего не хочет, ни о чем не
мыслит, кроме морфия. Морфия!
Смерть от жажды - райская, блаженная смерть по сравнению с жаждой морфия. Так
заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки воздуха в
гробу и раздирает кожу на груди ногтями. Так еретик на ко