мительно вошли в покой.
С лавки навстречу поднялась закутанная женщина. Знакомые глаза заплаканно
глянули на меня из-под края бурого платка. Я узнал Марью Власьевну, акушерку из
Горелова, верную мою помощницу во время родов в Гореловской больнице.
- Поляков? - спросил я.
- Да, - ответила Марья Власьевна, - такой ужас, доктор, ехала, дрожала всю
дорогу, лишь бы довезти...
- Когда?
- Сегодня утром на рассвете - бормотала Марья Власьевна, - прибежал сторож,
говорит "У доктора выстрел в квартире".
Под лампой, изливающей скверный тревожный свет, лежал доктор Поляков, и с
первого же взгляда на его безжизненные, словно каменные, ступни валенок у меня
привычно екнуло сердце.
йапку с него сняли - и показались слипшиеся, влажные волосы. Мои руки, руки
сиделки, руки Марьи Власьевны замелькали над Поляковым, и белая марля с
расплывающимися желто-красными пятнами вышла из-под пальто. Грудь его
поднималась слабо. Я пощупал пульс и дрогнул, пульс исчезал под пальцами,
тянулся и срывался в ниточку с узелками, частыми и непрочными. Уже тянулась
рука хирурга к плечу, брала бледное тело в щипок на плече, чтобы впрыснуть
камфору. Тут раненый расклеил губы, причем, на них показалась розоватая
кровавая полоска, чуть шевельнул синими губами и сухо, слабо выговорил:
- Бросьте камфару. К черту.
- Молчите, - ответил ему хирург и толкнул желтое масло под кожу.
- Сердечная сумка, надо полагать, задета, - шепнула Марья Власьевна, цепко
взялась за край стола и стала всматриватся в бесконечные веки раненого (глаза
его были закрыты). Тени серо-фиолетовые, как тени заката, все ярче стали
зацветать в углублениях у крыльев носа, и мелкий, точно ртутный, пот росой
выступал на тенях.
- Револьвер? - дернув щекой, спросил хирург.
- Браунинг, - пролепетала Марья Власьевна.
- Э-эх, - вдруг, как бы злобно и досадуя, сказал хирург и вдруг, махнув рукой,
отошел.
Я испуганно обернулся к нему, не понимая. Еще чьи-то глаза мелькнули за плечом.
Подошел еще один врач.
Поляков вдруг шевельнул ртом, криво, как сонный, когда хочет согнать липнущую
муху, а затем его нижняя челюсть стала двигаться, как бы он давился комочком и
хотел его проглотить. Ах, тому, кто видел скверные револьверные или ружейные
раны, хорошо знакомо это движение! Марья Власьевна болезненно сморщилась,
вздохнула.
- Доктора Бомгарда... - еле слышно сказал Поляков.
- Я здесь, - шепнул я, и голос мой прозвучал нежно у самых его губ.
- Тетрадь вам... - хрипло и еще слабее отозвался Поляков.
Тут он открыл глаза и возвел их к нерадостному, уходящему
в темь потолку покоя. Как будто светом изнутри стали
наливаться темные зрачки, белок глаз стал как бы прозрачен,
голубоват. Глаза остановились в выси, потом помутнели и
потеряли эту мимолетную красу.
Доктор Поляков умер.
???
Ночь. Близ рассвета. Лампа горит очень ясно, потому что
городок спит и току электрического много. Все молчит, а тело
Полякова в часовне. Ночь.
На столе перед воспаленными от чтения глазами лежат
вскрытый конверт и листок. На нем написано:
"Милый товарищ!
Я не буду Вас дожидаться. Я раздумал лечиться. Это
безнадежно. И мучиться я тоже больше не хочу. Я достаточно
попробовал. Других предостерегаю. Будьте осторожны с белыми,
растворимыми в 25 частях воды кристаллами. Я слишком им
доверился, и они меня погубили. Мой дневник вам дарю. Вы всегда
казались мне человеком пыт
С лавки навстречу поднялась закутанная женщина. Знакомые глаза заплаканно
глянули на меня из-под края бурого платка. Я узнал Марью Власьевну, акушерку из
Горелова, верную мою помощницу во время родов в Гореловской больнице.
- Поляков? - спросил я.
- Да, - ответила Марья Власьевна, - такой ужас, доктор, ехала, дрожала всю
дорогу, лишь бы довезти...
- Когда?
- Сегодня утром на рассвете - бормотала Марья Власьевна, - прибежал сторож,
говорит "У доктора выстрел в квартире".
Под лампой, изливающей скверный тревожный свет, лежал доктор Поляков, и с
первого же взгляда на его безжизненные, словно каменные, ступни валенок у меня
привычно екнуло сердце.
йапку с него сняли - и показались слипшиеся, влажные волосы. Мои руки, руки
сиделки, руки Марьи Власьевны замелькали над Поляковым, и белая марля с
расплывающимися желто-красными пятнами вышла из-под пальто. Грудь его
поднималась слабо. Я пощупал пульс и дрогнул, пульс исчезал под пальцами,
тянулся и срывался в ниточку с узелками, частыми и непрочными. Уже тянулась
рука хирурга к плечу, брала бледное тело в щипок на плече, чтобы впрыснуть
камфору. Тут раненый расклеил губы, причем, на них показалась розоватая
кровавая полоска, чуть шевельнул синими губами и сухо, слабо выговорил:
- Бросьте камфару. К черту.
- Молчите, - ответил ему хирург и толкнул желтое масло под кожу.
- Сердечная сумка, надо полагать, задета, - шепнула Марья Власьевна, цепко
взялась за край стола и стала всматриватся в бесконечные веки раненого (глаза
его были закрыты). Тени серо-фиолетовые, как тени заката, все ярче стали
зацветать в углублениях у крыльев носа, и мелкий, точно ртутный, пот росой
выступал на тенях.
- Револьвер? - дернув щекой, спросил хирург.
- Браунинг, - пролепетала Марья Власьевна.
- Э-эх, - вдруг, как бы злобно и досадуя, сказал хирург и вдруг, махнув рукой,
отошел.
Я испуганно обернулся к нему, не понимая. Еще чьи-то глаза мелькнули за плечом.
Подошел еще один врач.
Поляков вдруг шевельнул ртом, криво, как сонный, когда хочет согнать липнущую
муху, а затем его нижняя челюсть стала двигаться, как бы он давился комочком и
хотел его проглотить. Ах, тому, кто видел скверные револьверные или ружейные
раны, хорошо знакомо это движение! Марья Власьевна болезненно сморщилась,
вздохнула.
- Доктора Бомгарда... - еле слышно сказал Поляков.
- Я здесь, - шепнул я, и голос мой прозвучал нежно у самых его губ.
- Тетрадь вам... - хрипло и еще слабее отозвался Поляков.
Тут он открыл глаза и возвел их к нерадостному, уходящему
в темь потолку покоя. Как будто светом изнутри стали
наливаться темные зрачки, белок глаз стал как бы прозрачен,
голубоват. Глаза остановились в выси, потом помутнели и
потеряли эту мимолетную красу.
Доктор Поляков умер.
???
Ночь. Близ рассвета. Лампа горит очень ясно, потому что
городок спит и току электрического много. Все молчит, а тело
Полякова в часовне. Ночь.
На столе перед воспаленными от чтения глазами лежат
вскрытый конверт и листок. На нем написано:
"Милый товарищ!
Я не буду Вас дожидаться. Я раздумал лечиться. Это
безнадежно. И мучиться я тоже больше не хочу. Я достаточно
попробовал. Других предостерегаю. Будьте осторожны с белыми,
растворимыми в 25 частях воды кристаллами. Я слишком им
доверился, и они меня погубили. Мой дневник вам дарю. Вы всегда
казались мне человеком пыт