жил их в одну минуту. Не скрою того, что младенца я получил
странного: половина его головы была раздувшаяся, сине-багровая,
безглазая. Я похолодел. Смутно выслушал утешающие слова Пелагеи
Ивановны:
- Ничего, доктор, это вы ему на глаз наложили одну ложку.
Я трясся два дня, но через два дня голова пришла в норму.
Какие я раны зашивал. Какие видел гнойные плевриты и
взламывал при них ребра, какие пневмонии, тифы, раки, сифилис,
грыжи (и вправлял), геморрои, саркомы.
Вдохновенно я развернул амбулаторную книгу и час считал. И
сосчитал. За год, вот до этого вечернего часа, я принял 15613
больных. Стационарных у меня было 200, а умерло только шесть.
Я закрыл книгу и поплелся спать. Я, юбиляр двадцати
четырех лет, лежал в постели и, засыпая, думал о том, что мой
опыт теперь громаден. Чего мне бояться? Ничего. Я таскал горох
из ушей мальчишек, я резал, резал, резал... Рука моя
мужественна, не дрожит. Я видел всякие каверзы и научился
понимать такие бабьи речи, которых никто не поймет.
Я в них разбираюсь, как Шерлок Холмс в таинственных
документах... Сон все ближе...
- Я, - пробурчал я, засыпая, - я положительно не
представляю себе, чтобы мне привезли случай, который бы мог
меня поставить в тупик... может быть, там, в столице, и скажут,
что это фельдшеризм... пусть... им хорошо... в клиниках, в
университетах... в рентгеновских кабинетах... я же здесь...
все... и крестьяне не могут жить без меня... Как я раньше
дрожал при стуке в дверь, как корчился мысленно от страха... А
теперь...
- Когда же это случилось?
- С неделю, батюшка, с неделю, милый... Выперло...
И баба захныкала.
Смотрело серенькое октябрьское утро первого дня моего
второго года. Вчера я вечером гордился и хвастался, засыпая, а
сегодня утром стоял в халате и растерянно вглядывался . . .
Годовалого мальчишку она держала на руках, как полено, и у
мальчишки этого левого глаза не было. Вместо глаза из
растянутых, истонченных век выпирал шар желтого цвета величиной
с небольшое яблоко. Мальчишка страдальчески кричал и бился,
баба хныкала. И вот я потерялся.
Я заходил со всех сторон. Демьян Лукич и акушерка стояли
сзади меня. Они молчали, ничего такого они никогда не видели.
"Что это такое... Мозговая грыжа... Гм... он живет...
Саркома... Гм... мягковата... Какая-то невиданная, жуткая
опухоль... Откуда же она развилась... Из бывшего глаза... А
может быть, его никогда и не было... Во всяком случае, сейчас
нет..."
- Вот что, - вдохновенно сказал я, - нужно будет вырезать
эту штуку...
И тут же я представил себе, как я надсеку веко, разведу в
стороны и...
"И что... Дальше-то что? Может, это действительно из
мозга... Фу, черт... Мягковато... На мозг похоже..."
- Что резать? - спросила баба, бледнея. - На глазу резать?
Нету моего согласия.
И она в ужасе стала заворачивать младенца в тряпки.
- Никакого глаза у него нету, - категорически ответил я, -
ты гляди, где ж ему быть. У твоего младенца странная опухоль...
- Капелек дайте, - говорила баба в ужасе.
- Да что ты, смеешься? Каких таких капелек? Никакие
капельки тут не помогут!
- Что же ему, без глаза, что ли, оставаться?
- Нету у него глаза
странного: половина его головы была раздувшаяся, сине-багровая,
безглазая. Я похолодел. Смутно выслушал утешающие слова Пелагеи
Ивановны:
- Ничего, доктор, это вы ему на глаз наложили одну ложку.
Я трясся два дня, но через два дня голова пришла в норму.
Какие я раны зашивал. Какие видел гнойные плевриты и
взламывал при них ребра, какие пневмонии, тифы, раки, сифилис,
грыжи (и вправлял), геморрои, саркомы.
Вдохновенно я развернул амбулаторную книгу и час считал. И
сосчитал. За год, вот до этого вечернего часа, я принял 15613
больных. Стационарных у меня было 200, а умерло только шесть.
Я закрыл книгу и поплелся спать. Я, юбиляр двадцати
четырех лет, лежал в постели и, засыпая, думал о том, что мой
опыт теперь громаден. Чего мне бояться? Ничего. Я таскал горох
из ушей мальчишек, я резал, резал, резал... Рука моя
мужественна, не дрожит. Я видел всякие каверзы и научился
понимать такие бабьи речи, которых никто не поймет.
Я в них разбираюсь, как Шерлок Холмс в таинственных
документах... Сон все ближе...
- Я, - пробурчал я, засыпая, - я положительно не
представляю себе, чтобы мне привезли случай, который бы мог
меня поставить в тупик... может быть, там, в столице, и скажут,
что это фельдшеризм... пусть... им хорошо... в клиниках, в
университетах... в рентгеновских кабинетах... я же здесь...
все... и крестьяне не могут жить без меня... Как я раньше
дрожал при стуке в дверь, как корчился мысленно от страха... А
теперь...
- Когда же это случилось?
- С неделю, батюшка, с неделю, милый... Выперло...
И баба захныкала.
Смотрело серенькое октябрьское утро первого дня моего
второго года. Вчера я вечером гордился и хвастался, засыпая, а
сегодня утром стоял в халате и растерянно вглядывался . . .
Годовалого мальчишку она держала на руках, как полено, и у
мальчишки этого левого глаза не было. Вместо глаза из
растянутых, истонченных век выпирал шар желтого цвета величиной
с небольшое яблоко. Мальчишка страдальчески кричал и бился,
баба хныкала. И вот я потерялся.
Я заходил со всех сторон. Демьян Лукич и акушерка стояли
сзади меня. Они молчали, ничего такого они никогда не видели.
"Что это такое... Мозговая грыжа... Гм... он живет...
Саркома... Гм... мягковата... Какая-то невиданная, жуткая
опухоль... Откуда же она развилась... Из бывшего глаза... А
может быть, его никогда и не было... Во всяком случае, сейчас
нет..."
- Вот что, - вдохновенно сказал я, - нужно будет вырезать
эту штуку...
И тут же я представил себе, как я надсеку веко, разведу в
стороны и...
"И что... Дальше-то что? Может, это действительно из
мозга... Фу, черт... Мягковато... На мозг похоже..."
- Что резать? - спросила баба, бледнея. - На глазу резать?
Нету моего согласия.
И она в ужасе стала заворачивать младенца в тряпки.
- Никакого глаза у него нету, - категорически ответил я, -
ты гляди, где ж ему быть. У твоего младенца странная опухоль...
- Капелек дайте, - говорила баба в ужасе.
- Да что ты, смеешься? Каких таких капелек? Никакие
капельки тут не помогут!
- Что же ему, без глаза, что ли, оставаться?
- Нету у него глаза