я
к губернатору, и написал благороднейшее оправдательное письмо в Петербург,
читал мне его два раза, но не отправил, не зная кому адресовать. Одним
словом, волновался целый месяц; но я убежден, что в таинственных изгибах
своего сердца был польщен необыкновенно. Он чуть не спад с экземпляром
доставленного ему сборника, а днем прятал его под тюфяк и даже не пускал
женщину перестилать постель, и хоть и ждал каждый день откуда-то какой-то
телеграммы, но смотрел свысока. Телеграммы никакой не пришло. Тогда же он и
со мной примирился, что и свидетельствует о чрезвычайной доброте его тихого
и незлопамятного сердца.
II.
Я ведь не утверждаю, что он совсем нисколько не пострадал; я лишь
убедился теперь вполне, что он мог бы продолжать о своих аравитянах сколько
ему угодно, дав только нужные объяснения. Но он тогда самбициозничал и с
особенною поспешностью распорядился уверить себя раз навсегда, что карьера
его разбита на всю его жизнь "вихрем обстоятельств". А если говорить всю
правду, то настоящею причиной перемены карьеры было еще прежнее и снова
возобновившееся деликатнейшее предложение ему от Варвары Петровны
Ставрогиной, супруги генерал-лейтенанта и значительной богачки, принять на
себя воспитание и все умственное развитие ее единственного сына, в качестве
высшего педагога и друга, не говоря уже о блистательном вознаграждении.
Предложение это было сделано ему в первый раз еще в Берлине, и именно в то
самое время, когда он в первый раз овдовел. Первою супругой его была одна
легкомысленная девица из нашей губернии, на которой он женился в самой
первой и еще безрассудной своей молодости, и кажется, вынес с этою,
привлекательною впрочем, особой много горя, за недостатком средств к ее
содержанию, и сверх того, по другим, отчасти уже деликатным причинам. Она
скончалась в Париже, быв с ним последние три года в разлуке, и оставив ему
пятилетнего сына, "плод первой, радостной и еще неомраченной любви", как
вырвалось раз при мне у грустившего Степана Трофимовича. Птенца еще с самого
начала переслали в Россию, где он и воспитывался все время на руках каких-то
отдаленных теток, где-то в глуши. Степан Трофимович отклонил тогдашнее
предложение Варвары Петровны и быстро женился опять, даже раньше году, на
одной неразговорчивой берлинской немочке, и, главное, безо всякой особенной
надобности. Но кроме этой, оказались и другие причины отказа от места
воспитателя: его соблазняла гремевшая в то время слава одного незабвенного
профессора, и он, в свою очередь, полетел на кафедру, к которой готовился,
чтобы испробовать и свои орлиные крылья. И вот теперь, уже с опаленными
крыльями, он естественно вспомнил о предложении, которое еще и прежде
колебало его решение. Внезапная же смерть и второй супруги, не прожившей с
ним и году, устроила все окончательно. Скажу прямо: все разрешилось
пламенным участием и драгоценною, так-сказать классическою дружбой к нему
Варвары Петровны, если только так можно о дружбе выразиться. Он бросился в
объятия этой дружбы, и дело закрепилось слишком на двадцать лет. Я употребил
выражение "бросился в объятия", но сохрани бог кого-нибудь подумать о
чем-нибудь лишнем и праздном; эти объятия надо разуметь в одном лишь самом
высоконравственном смысле. Самая тонкая и самая деликатнейшая связь
соединила эти два столь замеча
к губернатору, и написал благороднейшее оправдательное письмо в Петербург,
читал мне его два раза, но не отправил, не зная кому адресовать. Одним
словом, волновался целый месяц; но я убежден, что в таинственных изгибах
своего сердца был польщен необыкновенно. Он чуть не спад с экземпляром
доставленного ему сборника, а днем прятал его под тюфяк и даже не пускал
женщину перестилать постель, и хоть и ждал каждый день откуда-то какой-то
телеграммы, но смотрел свысока. Телеграммы никакой не пришло. Тогда же он и
со мной примирился, что и свидетельствует о чрезвычайной доброте его тихого
и незлопамятного сердца.
II.
Я ведь не утверждаю, что он совсем нисколько не пострадал; я лишь
убедился теперь вполне, что он мог бы продолжать о своих аравитянах сколько
ему угодно, дав только нужные объяснения. Но он тогда самбициозничал и с
особенною поспешностью распорядился уверить себя раз навсегда, что карьера
его разбита на всю его жизнь "вихрем обстоятельств". А если говорить всю
правду, то настоящею причиной перемены карьеры было еще прежнее и снова
возобновившееся деликатнейшее предложение ему от Варвары Петровны
Ставрогиной, супруги генерал-лейтенанта и значительной богачки, принять на
себя воспитание и все умственное развитие ее единственного сына, в качестве
высшего педагога и друга, не говоря уже о блистательном вознаграждении.
Предложение это было сделано ему в первый раз еще в Берлине, и именно в то
самое время, когда он в первый раз овдовел. Первою супругой его была одна
легкомысленная девица из нашей губернии, на которой он женился в самой
первой и еще безрассудной своей молодости, и кажется, вынес с этою,
привлекательною впрочем, особой много горя, за недостатком средств к ее
содержанию, и сверх того, по другим, отчасти уже деликатным причинам. Она
скончалась в Париже, быв с ним последние три года в разлуке, и оставив ему
пятилетнего сына, "плод первой, радостной и еще неомраченной любви", как
вырвалось раз при мне у грустившего Степана Трофимовича. Птенца еще с самого
начала переслали в Россию, где он и воспитывался все время на руках каких-то
отдаленных теток, где-то в глуши. Степан Трофимович отклонил тогдашнее
предложение Варвары Петровны и быстро женился опять, даже раньше году, на
одной неразговорчивой берлинской немочке, и, главное, безо всякой особенной
надобности. Но кроме этой, оказались и другие причины отказа от места
воспитателя: его соблазняла гремевшая в то время слава одного незабвенного
профессора, и он, в свою очередь, полетел на кафедру, к которой готовился,
чтобы испробовать и свои орлиные крылья. И вот теперь, уже с опаленными
крыльями, он естественно вспомнил о предложении, которое еще и прежде
колебало его решение. Внезапная же смерть и второй супруги, не прожившей с
ним и году, устроила все окончательно. Скажу прямо: все разрешилось
пламенным участием и драгоценною, так-сказать классическою дружбой к нему
Варвары Петровны, если только так можно о дружбе выразиться. Он бросился в
объятия этой дружбы, и дело закрепилось слишком на двадцать лет. Я употребил
выражение "бросился в объятия", но сохрани бог кого-нибудь подумать о
чем-нибудь лишнем и праздном; эти объятия надо разуметь в одном лишь самом
высоконравственном смысле. Самая тонкая и самая деликатнейшая связь
соединила эти два столь замеча