сь-то в
углу, под образами, и сидел теперь Федька за тесовым непокрытым столом. На
столе пред ним помещался полуштоф, на тарелке хлеб и на глиняной посудине
холодный кусок говядины с картофелем. Он закусывал с прохладой и был уже
вполпьяна, но сидел в тулупе и очевидно совсем готовый в поход. За
перегородкой закипал самовар, но не для Федьки, а сам Федька обязательно
раздувал и настаивал его, вот уже с неделю или более каждую ночь для
"Алексея Нилыча-с, ибо оченно привыкли, чтобы чай по ночам-с". Я сильно
думаю, что говядину с картофелем за неимением кухарки, зажарил для Федьки
еще с утра сам Кириллов.
- Это что ты выдумал? - вкатился вниз Петр Степанович. - Почему не
ждал, где приказано?
И он с розмаху стукнул по столу кулаком.
Федька приосанился.
- Ты постой, Петр Степанович, постой, - щеголевато отчеканивая каждое
слово заговорил он, - ты первым долгом здесь должен понимать, что ты на
благородном визите у господина Кириллова, Алексея Нилыча, у которого всегда
сапоги чистить можешь, потому он пред тобой образованный ум, а ты всего
только - тьфу!
И он щеголевато отплевался в сторону сухим плевком. Видна была
надменность, решимость и некоторое, весьма опасное, напускное, спокойное
резонерство до первого взрыва. Но Петру Степановичу уже некогда было
замечать опасности, да и не сходилось с его взглядом на вещи. Происшествия и
неудачи дня совсем его закружили... Липутин с любопытством выглядывал вниз,
с трех ступеней, из темной каморки.
- Хочешь или не хочешь иметь верный паспорт и хорошие деньги на проезд
куда сказано? Да, или нет?
- Видишь, Петр Степанович, ты меня с самого первоначалу зачал
обманывать, потому как ты выходишь передо мною настоящий подлец. Все равно
как поганая человечья вошь, - вот я тебя за кого почитаю. Ты мне за
неповинную кровь большие деньги сулил и за господина Ставрогина клятву
давал, несмотря на то, что выходит одно лишь твое неучтивство. Я как есть ни
одной каплей не участвовал, не то что полторы тысячи, а господин Ставрогин
тебя давеча по щекам отхлестали, что уже и нам известно. Теперь ты мне
сызнова угрожаешь и деньги сулишь, на какое дело - молчишь. А я сумлеваюсь в
уме, что в Петербург меня шлешь, чтоб господину Ставрогину, Николаю
Всеволодовичу, чем ни на есть по злобе своей отомстить, надеясь на мое
легковерие. И из этого ты выходишь первый убивец. И знаешь ли ты, чего стал
достоин уже тем одним пунктом, что в самого бога, творца истинного, перестал
по разврату своему веровать? Все одно, что идолопоклонник и на одной линии с
татарином или мордвой состоишь. Алексей Нилыч, будучи философом, тебе
истинного бога, творца создателя, многократно объяснял и о сотворении мира,
равно и будущих судеб и преображения всякой твари и всякого зверя из книги
Апокалипсиса. Но ты как бестолковый идол в глухоте и немоте упорствуешь и
прапорщика Эртелева к тому же самому привел, как тот самый злодей
соблазнитель, называемый атеист...
- Ах ты пьяная харя! Сам образа обдирает, да еще бога проповедует!
- Я, видишь, Петр Степанович, говорю тебе это верно, что обдирал; но я
только зеньчуг поснимал, и почем ты знаешь, может, и моя слеза пред горнилом
всевышнего в ту самую минуту преобразилась, за некую обиду мою, так как есть
точь-в-точь самый сей сирота, не имея насущного даже приста
углу, под образами, и сидел теперь Федька за тесовым непокрытым столом. На
столе пред ним помещался полуштоф, на тарелке хлеб и на глиняной посудине
холодный кусок говядины с картофелем. Он закусывал с прохладой и был уже
вполпьяна, но сидел в тулупе и очевидно совсем готовый в поход. За
перегородкой закипал самовар, но не для Федьки, а сам Федька обязательно
раздувал и настаивал его, вот уже с неделю или более каждую ночь для
"Алексея Нилыча-с, ибо оченно привыкли, чтобы чай по ночам-с". Я сильно
думаю, что говядину с картофелем за неимением кухарки, зажарил для Федьки
еще с утра сам Кириллов.
- Это что ты выдумал? - вкатился вниз Петр Степанович. - Почему не
ждал, где приказано?
И он с розмаху стукнул по столу кулаком.
Федька приосанился.
- Ты постой, Петр Степанович, постой, - щеголевато отчеканивая каждое
слово заговорил он, - ты первым долгом здесь должен понимать, что ты на
благородном визите у господина Кириллова, Алексея Нилыча, у которого всегда
сапоги чистить можешь, потому он пред тобой образованный ум, а ты всего
только - тьфу!
И он щеголевато отплевался в сторону сухим плевком. Видна была
надменность, решимость и некоторое, весьма опасное, напускное, спокойное
резонерство до первого взрыва. Но Петру Степановичу уже некогда было
замечать опасности, да и не сходилось с его взглядом на вещи. Происшествия и
неудачи дня совсем его закружили... Липутин с любопытством выглядывал вниз,
с трех ступеней, из темной каморки.
- Хочешь или не хочешь иметь верный паспорт и хорошие деньги на проезд
куда сказано? Да, или нет?
- Видишь, Петр Степанович, ты меня с самого первоначалу зачал
обманывать, потому как ты выходишь передо мною настоящий подлец. Все равно
как поганая человечья вошь, - вот я тебя за кого почитаю. Ты мне за
неповинную кровь большие деньги сулил и за господина Ставрогина клятву
давал, несмотря на то, что выходит одно лишь твое неучтивство. Я как есть ни
одной каплей не участвовал, не то что полторы тысячи, а господин Ставрогин
тебя давеча по щекам отхлестали, что уже и нам известно. Теперь ты мне
сызнова угрожаешь и деньги сулишь, на какое дело - молчишь. А я сумлеваюсь в
уме, что в Петербург меня шлешь, чтоб господину Ставрогину, Николаю
Всеволодовичу, чем ни на есть по злобе своей отомстить, надеясь на мое
легковерие. И из этого ты выходишь первый убивец. И знаешь ли ты, чего стал
достоин уже тем одним пунктом, что в самого бога, творца истинного, перестал
по разврату своему веровать? Все одно, что идолопоклонник и на одной линии с
татарином или мордвой состоишь. Алексей Нилыч, будучи философом, тебе
истинного бога, творца создателя, многократно объяснял и о сотворении мира,
равно и будущих судеб и преображения всякой твари и всякого зверя из книги
Апокалипсиса. Но ты как бестолковый идол в глухоте и немоте упорствуешь и
прапорщика Эртелева к тому же самому привел, как тот самый злодей
соблазнитель, называемый атеист...
- Ах ты пьяная харя! Сам образа обдирает, да еще бога проповедует!
- Я, видишь, Петр Степанович, говорю тебе это верно, что обдирал; но я
только зеньчуг поснимал, и почем ты знаешь, может, и моя слеза пред горнилом
всевышнего в ту самую минуту преобразилась, за некую обиду мою, так как есть
точь-в-точь самый сей сирота, не имея насущного даже приста