Впрочем я и всегда был уверен, что вы исполните ваш долг как
независимый и прогрессивный человек.
- А вы смешны.
- Это пусть, я очень рад рассмешить. Я всегда рад, если могу угодить.
- Вам очень хочется, чтоб я застрелил себя, и боитесь если вдруг нет?
- То-есть, видите ли, вы сами соединили ваш план с нашими действиями.
Рассчитывая на ваш план, мы уже кое-что предприняли, так что вы уж никак не
могли бы отказаться, потому что нас подвели.
- Права никакого.
- Понимаю, понимаю, ваша полная воля, а мы ничто, но только чтоб эта
полная ваша воля совершилась.
- И я должен буду взять на себя все ваши мерзости?
- Послушайте, Кириллов, вы не трусите ли? Если хотите отказаться,
объявите сейчас же.
- Я не трушу.
- Я потому, что вы очень уж много спрашиваете.
- Скоро вы уйдете?
- Опять спрашиваете?
Кириллов презрительно оглядел его.
- Вот видите ли, - продолжал Петр Степанович, все более и более сердясь
и беспокоясь и не находя надлежащего тона, - вы хотите, чтоб я ушел для
уединения, чтобы сосредоточиться; но все это опасные признаки для вас же,
для вас же первого. Вы хотите много думать. По-моему, лучше бы не думать, а
так. И вы право меня беспокоите.
- Мне только одно очень скверно, что в ту минуту будет подле меня
гадина как вы.
- Ну, это-то все равно. Я пожалуй в то время выйду и постою на крыльце.
Если вы умираете и так неравнодушны, то... все это очень опасно. Я выйду на
крыльцо, и предположите, что я ничего не понимаю и что я безмерно ниже вас
человек.
- Нет, вы не безмерно; вы со способностями, но очень много не
понимаете, потому что вы низкий человек.
- Очень рад, очень рад. Я уже сказал, что очень рад доставить
развлечение... в такую минуту.
- Вы ничего не понимаете.
- То-есть, я... во всяком случае, я слушаю с уважением.
- Вы ничего не можете; вы даже теперь мелкой злобы спрятать не можете,
хоть вам и невыгодно показывать. Вы меня разозлите, и я вдруг захочу еще
полгода.
Петр Степанович посмотрел на часы.
- Я ничего никогда не понимал в вашей теории, но знаю, что вы не для
нас ее выдумали, стало быть и без нас исполните. Знаю тоже, что не вы съели
идею, а вас съела идея, стало быть и не отложите.
- Как? Меня съела идея?
- Да.
- А не я съел идею? Это хорошо. У вас есть маленький ум. Только вы
дразните, а я горжусь.
- И прекрасно, и прекрасно. Это именно так и надо, чтобы вы гордились.
- Довольно; вы допили, уходите.
- Чорт возьми, придется, - привстал Петр Степанович.
- Однако все-таки рано. Послушайте, Кириллов, у Мясничихи застану я
того человека, понимаете? Или и она наврала?
- Не застанете, потому что он здесь, а не там.
- Как здесь, чорт возьми, где?
- Сидит в кухне, ест и пьет.
- Да как он смел? - гневно покраснел Петр Степанович. - Он обязан был
ждать... вздор! У него ни паспорта, ни денег!
- Не знаю. Он пришел проститься; одет и готов. Уходит и не воротится.
Он говорил, что вы подлец, и не хочет ждать ваших денег.
- А-а! Он боится, что я... ну да я и теперь могу его, если... Где он, в
кухне?
Кириллов отворил боковую дверь в крошечную темную комнату; из этой
комнаты тремя ступенями вниз сходили в кухню, прямо в ту отгороженную
каморку, в которой обыкновенно помещалась кухаркина кровать. Зде
независимый и прогрессивный человек.
- А вы смешны.
- Это пусть, я очень рад рассмешить. Я всегда рад, если могу угодить.
- Вам очень хочется, чтоб я застрелил себя, и боитесь если вдруг нет?
- То-есть, видите ли, вы сами соединили ваш план с нашими действиями.
Рассчитывая на ваш план, мы уже кое-что предприняли, так что вы уж никак не
могли бы отказаться, потому что нас подвели.
- Права никакого.
- Понимаю, понимаю, ваша полная воля, а мы ничто, но только чтоб эта
полная ваша воля совершилась.
- И я должен буду взять на себя все ваши мерзости?
- Послушайте, Кириллов, вы не трусите ли? Если хотите отказаться,
объявите сейчас же.
- Я не трушу.
- Я потому, что вы очень уж много спрашиваете.
- Скоро вы уйдете?
- Опять спрашиваете?
Кириллов презрительно оглядел его.
- Вот видите ли, - продолжал Петр Степанович, все более и более сердясь
и беспокоясь и не находя надлежащего тона, - вы хотите, чтоб я ушел для
уединения, чтобы сосредоточиться; но все это опасные признаки для вас же,
для вас же первого. Вы хотите много думать. По-моему, лучше бы не думать, а
так. И вы право меня беспокоите.
- Мне только одно очень скверно, что в ту минуту будет подле меня
гадина как вы.
- Ну, это-то все равно. Я пожалуй в то время выйду и постою на крыльце.
Если вы умираете и так неравнодушны, то... все это очень опасно. Я выйду на
крыльцо, и предположите, что я ничего не понимаю и что я безмерно ниже вас
человек.
- Нет, вы не безмерно; вы со способностями, но очень много не
понимаете, потому что вы низкий человек.
- Очень рад, очень рад. Я уже сказал, что очень рад доставить
развлечение... в такую минуту.
- Вы ничего не понимаете.
- То-есть, я... во всяком случае, я слушаю с уважением.
- Вы ничего не можете; вы даже теперь мелкой злобы спрятать не можете,
хоть вам и невыгодно показывать. Вы меня разозлите, и я вдруг захочу еще
полгода.
Петр Степанович посмотрел на часы.
- Я ничего никогда не понимал в вашей теории, но знаю, что вы не для
нас ее выдумали, стало быть и без нас исполните. Знаю тоже, что не вы съели
идею, а вас съела идея, стало быть и не отложите.
- Как? Меня съела идея?
- Да.
- А не я съел идею? Это хорошо. У вас есть маленький ум. Только вы
дразните, а я горжусь.
- И прекрасно, и прекрасно. Это именно так и надо, чтобы вы гордились.
- Довольно; вы допили, уходите.
- Чорт возьми, придется, - привстал Петр Степанович.
- Однако все-таки рано. Послушайте, Кириллов, у Мясничихи застану я
того человека, понимаете? Или и она наврала?
- Не застанете, потому что он здесь, а не там.
- Как здесь, чорт возьми, где?
- Сидит в кухне, ест и пьет.
- Да как он смел? - гневно покраснел Петр Степанович. - Он обязан был
ждать... вздор! У него ни паспорта, ни денег!
- Не знаю. Он пришел проститься; одет и готов. Уходит и не воротится.
Он говорил, что вы подлец, и не хочет ждать ваших денег.
- А-а! Он боится, что я... ну да я и теперь могу его, если... Где он, в
кухне?
Кириллов отворил боковую дверь в крошечную темную комнату; из этой
комнаты тремя ступенями вниз сходили в кухню, прямо в ту отгороженную
каморку, в которой обыкновенно помещалась кухаркина кровать. Зде