хватила
Агафья, - что они и без вас про то знают и вам того же желают.
- Вот! да как мог он узнать про то, что я тебе скажу?
- Уж не знаю каким это манером узнали-с, а когда я вышла и уж весь
проулок прошла, слышу они меня догоняют без картуза-с: "Ты, говорят,
Агафьюшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: "Скажи, дескать, своему барину,
что он умней во всем городе", так ты им тотчас на то не забудь: "Сами очинно
хорошо про то знаем-с и вам того же самого желаем-с..."
III.
Наконец произошло объяснение и с губернатором. Милый, мягкий наш Иван
Осипович только что воротился и только что успел выслушать горячую клубную
жалобу. Без сомнения надо было что-нибудь сделать, но он смутился.
Гостеприимный наш старичок тоже как будто побаивался своего молодого
родственника. Он решился, однако, склонить его извиниться пред клубом и пред
обиженным, но в удовлетворительном виде и, если потребуется, то и письменно;
а затем мягко уговорить его нас оставить, уехав, например, для
любознательности в Италию, и вообще куда-нибудь за границу. В зале, куда
вышел он принять на этот раз Николая Всеволодовича (в другие разы
прогуливавшегося, на правах родственника, по всему дому невозбранно),
воспитанный Алеша Телятников, чиновник, а вместе с тем и домашний у
губернатора человек, распечатывал в углу у стола пакеты; а в следующей
комнате, у ближайшего к дверям залы окна, поместился один заезжий, толстый и
здоровый полковник, друг и бывший сослуживец Ивана Осиповича, и читал Голос,
разумеется не обращая никакого внимания на то, что происходило в зале; даже
и сидел спиной. Иван Осипович заговорил отдаленно, почти шепотом, но все
несколько путался. Nicolas смотрел очень нелюбезно, совсем не
по-родственному, был бледен, сидел потупившись и слушал сдвинув брови, как
будто преодолевая сильную боль.
- Сердце у вас доброе, Nicolas, и благородное, -включил между прочим
старичок, - человек вы образованнейший, вращались в кругу высшем, да и здесь
доселе держали себя образцом и тем успокоили сердце дорогой нам всем матушки
вашей... И вот теперь все опять является в таком загадочном и опасном для
всех колорите! Говорю как друг вашего дома, как искренно любящий вас пожилой
и вам родной человек, от которого нельзя обижаться... Скажите, что побуждает
вас к таким необузданным поступкам, вне всяких принятых условий и мер? Что
могут означать такие выходки, подобно как в бреду?
Nicolas слушал с досадой и с нетерпением. Вдруг как бы что-то хитрое и
насмешливое промелькнуло в его взгляде.
- Я вам пожалуй скажу, что побуждает, - угрюмо проговорил он и,
оглядевшись, наклонился к уху Ивана Осиповича. Воспитанный Алеша Телятников
отдалился еще шага на три к окну, а полковник кашлянул за Голосом. Бедный
Иван Осипович поспешно и доверчиво протянул свое ухо; он до крайности был
любопытен. И вот тут-то и произошло нечто совершенно невозможное, а с другой
стороны и слишком ясное в одном отношении. Старичок вдруг почувствовал, что
Nicolas, вместо того чтобы прошептать ему какой-нибудь интересный секрет,
вдруг прихватил зубами и довольно крепко стиснул в них верхнюю часть его
уха. Он задрожал, и дух его прервался.
- Nicolas, что за шутки!-простонал он машинально, не своим голосом.
Алеша и полковник еще не успели ничего понять, да им и не видно было и
до конца казалось,
Агафья, - что они и без вас про то знают и вам того же желают.
- Вот! да как мог он узнать про то, что я тебе скажу?
- Уж не знаю каким это манером узнали-с, а когда я вышла и уж весь
проулок прошла, слышу они меня догоняют без картуза-с: "Ты, говорят,
Агафьюшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: "Скажи, дескать, своему барину,
что он умней во всем городе", так ты им тотчас на то не забудь: "Сами очинно
хорошо про то знаем-с и вам того же самого желаем-с..."
III.
Наконец произошло объяснение и с губернатором. Милый, мягкий наш Иван
Осипович только что воротился и только что успел выслушать горячую клубную
жалобу. Без сомнения надо было что-нибудь сделать, но он смутился.
Гостеприимный наш старичок тоже как будто побаивался своего молодого
родственника. Он решился, однако, склонить его извиниться пред клубом и пред
обиженным, но в удовлетворительном виде и, если потребуется, то и письменно;
а затем мягко уговорить его нас оставить, уехав, например, для
любознательности в Италию, и вообще куда-нибудь за границу. В зале, куда
вышел он принять на этот раз Николая Всеволодовича (в другие разы
прогуливавшегося, на правах родственника, по всему дому невозбранно),
воспитанный Алеша Телятников, чиновник, а вместе с тем и домашний у
губернатора человек, распечатывал в углу у стола пакеты; а в следующей
комнате, у ближайшего к дверям залы окна, поместился один заезжий, толстый и
здоровый полковник, друг и бывший сослуживец Ивана Осиповича, и читал Голос,
разумеется не обращая никакого внимания на то, что происходило в зале; даже
и сидел спиной. Иван Осипович заговорил отдаленно, почти шепотом, но все
несколько путался. Nicolas смотрел очень нелюбезно, совсем не
по-родственному, был бледен, сидел потупившись и слушал сдвинув брови, как
будто преодолевая сильную боль.
- Сердце у вас доброе, Nicolas, и благородное, -включил между прочим
старичок, - человек вы образованнейший, вращались в кругу высшем, да и здесь
доселе держали себя образцом и тем успокоили сердце дорогой нам всем матушки
вашей... И вот теперь все опять является в таком загадочном и опасном для
всех колорите! Говорю как друг вашего дома, как искренно любящий вас пожилой
и вам родной человек, от которого нельзя обижаться... Скажите, что побуждает
вас к таким необузданным поступкам, вне всяких принятых условий и мер? Что
могут означать такие выходки, подобно как в бреду?
Nicolas слушал с досадой и с нетерпением. Вдруг как бы что-то хитрое и
насмешливое промелькнуло в его взгляде.
- Я вам пожалуй скажу, что побуждает, - угрюмо проговорил он и,
оглядевшись, наклонился к уху Ивана Осиповича. Воспитанный Алеша Телятников
отдалился еще шага на три к окну, а полковник кашлянул за Голосом. Бедный
Иван Осипович поспешно и доверчиво протянул свое ухо; он до крайности был
любопытен. И вот тут-то и произошло нечто совершенно невозможное, а с другой
стороны и слишком ясное в одном отношении. Старичок вдруг почувствовал, что
Nicolas, вместо того чтобы прошептать ему какой-нибудь интересный секрет,
вдруг прихватил зубами и довольно крепко стиснул в них верхнюю часть его
уха. Он задрожал, и дух его прервался.
- Nicolas, что за шутки!-простонал он машинально, не своим голосом.
Алеша и полковник еще не успели ничего понять, да им и не видно было и
до конца казалось,