о я думаю, что это простительно. Говорят, один из наших
Шекспиров прямо так и брякнул в частном разговоре, что, "дескать нам,
великим людям, иначе и нельзя" и т. д., да еще и не заметил того.
- Там, в Карльсруэ, я закрою глаза свои. Нам, великим людям, остается,
сделав свое дело, поскорее закрывать глаза, не ища награды. Сделаю так и я.
- Дайте адрес, и я приеду к вам в Карльсруэ на вашу могилу, - безмерно
расхохотался немец.
- Теперь мертвых и по железным дорогам пересылают, - неожиданно
проговорил кто-то из незначительных молодых людей.
Лямшин так и завизжал от восторга. Юлия Михайловна нахмурилась. Вошел
Николай Ставрогин.
- А мне сказали, что вас взяли в часть? - громко проговорил он,
обращаясь прежде всех к Степану Трофимовичу.
- Нет, это был всего только частный случай, - скаламбурил Степан
Трофимович.
- Но надеюсь, что он не будет иметь ни малейшего влияния на мою
просьбу, - опять подхватила Юлия Михайловна, - я надеюсь, что вы, не взирая
на эту несчастную неприятность, о которой я не имею до сих пор понятия, не
обманете наших лучших ожиданий и не лишите нас наслаждения услышать ваше
чтение на литературном утре.
- Я не знаю, я... теперь...
- Право, я так несчастна, Варвара Петровна... и представьте, именно
когда я так жаждала поскорее узнать лично одного из самых замечательных и
независимых русских умов, и вот вдруг Степан Трофимович изъявляет намерение
от нас удалиться.
- Похвала произнесена так громко, что я конечно должен бы был не
расслышать, - отчеканил Степан Трофимович, - но не верю, чтобы моя бедная
личность была так необходима завтра для вашего праздника. Впрочем я...
- Да вы его избалуете! - прокричал Петр Степанович быстро вбегая в
комнату. - Я только лишь взял его в руки и вдруг в одно утро - обыск, арест,
полицейский хватает его за шиворот, а вот теперь его убаюкивают дамы в
салоне градоправителя! Да у него каждая косточка ноет теперь от восторга;
ему и во сне не снился такой бенефис. То-то начнет теперь на социалистов
доносить!
- Быть не может, Петр Степанович. Социализм слишком великая мысль,
чтобы Степан Трофимович не сознавал того, - с энергией заступилась Юлия
Михайловна.
- Мысль великая, но исповедующие не всегда великаны, et brisons-lа, mon
cher, - заключил Степан Трофимович, обращаясь к сыну и красиво приподымаясь
с места.
Но тут случилось самое неожиданное обстоятельство. Фон-Лембке уже
несколько времени находился в салоне, но как бы никем не примеченный, хотя
все видели, как он вошел. Настроенная на прежнюю идею, Юлия Михайловна
продолжала его игнорировать. Он поместился около дверей и мрачно, с строгим
видом прислушивался к разговорам. Заслышав намеки об утренних происшествиях,
он стал как-то беспокойно повертываться, уставился было на князя, видимо
пораженный его торчащими вперед, густо накрахмаленными воротничками; потом
вдруг точно вздрогнул, заслышав голос и завидев вбежавшего Петра
Степановича, и только что Степан Трофимович успел проговорить свою сентенцию
о социалистах, вдруг подошел к нему, толкнув по дороге Лямшина, который
тотчас же отскочил с выделанным жестом и изумлением, потирая плечо и
представляясь, что его ужасно больно ушибли.
- Довольно! - проговорил фон-Лембке, энергически схватив испуганного
Степана Трофимовича за
Шекспиров прямо так и брякнул в частном разговоре, что, "дескать нам,
великим людям, иначе и нельзя" и т. д., да еще и не заметил того.
- Там, в Карльсруэ, я закрою глаза свои. Нам, великим людям, остается,
сделав свое дело, поскорее закрывать глаза, не ища награды. Сделаю так и я.
- Дайте адрес, и я приеду к вам в Карльсруэ на вашу могилу, - безмерно
расхохотался немец.
- Теперь мертвых и по железным дорогам пересылают, - неожиданно
проговорил кто-то из незначительных молодых людей.
Лямшин так и завизжал от восторга. Юлия Михайловна нахмурилась. Вошел
Николай Ставрогин.
- А мне сказали, что вас взяли в часть? - громко проговорил он,
обращаясь прежде всех к Степану Трофимовичу.
- Нет, это был всего только частный случай, - скаламбурил Степан
Трофимович.
- Но надеюсь, что он не будет иметь ни малейшего влияния на мою
просьбу, - опять подхватила Юлия Михайловна, - я надеюсь, что вы, не взирая
на эту несчастную неприятность, о которой я не имею до сих пор понятия, не
обманете наших лучших ожиданий и не лишите нас наслаждения услышать ваше
чтение на литературном утре.
- Я не знаю, я... теперь...
- Право, я так несчастна, Варвара Петровна... и представьте, именно
когда я так жаждала поскорее узнать лично одного из самых замечательных и
независимых русских умов, и вот вдруг Степан Трофимович изъявляет намерение
от нас удалиться.
- Похвала произнесена так громко, что я конечно должен бы был не
расслышать, - отчеканил Степан Трофимович, - но не верю, чтобы моя бедная
личность была так необходима завтра для вашего праздника. Впрочем я...
- Да вы его избалуете! - прокричал Петр Степанович быстро вбегая в
комнату. - Я только лишь взял его в руки и вдруг в одно утро - обыск, арест,
полицейский хватает его за шиворот, а вот теперь его убаюкивают дамы в
салоне градоправителя! Да у него каждая косточка ноет теперь от восторга;
ему и во сне не снился такой бенефис. То-то начнет теперь на социалистов
доносить!
- Быть не может, Петр Степанович. Социализм слишком великая мысль,
чтобы Степан Трофимович не сознавал того, - с энергией заступилась Юлия
Михайловна.
- Мысль великая, но исповедующие не всегда великаны, et brisons-lа, mon
cher, - заключил Степан Трофимович, обращаясь к сыну и красиво приподымаясь
с места.
Но тут случилось самое неожиданное обстоятельство. Фон-Лембке уже
несколько времени находился в салоне, но как бы никем не примеченный, хотя
все видели, как он вошел. Настроенная на прежнюю идею, Юлия Михайловна
продолжала его игнорировать. Он поместился около дверей и мрачно, с строгим
видом прислушивался к разговорам. Заслышав намеки об утренних происшествиях,
он стал как-то беспокойно повертываться, уставился было на князя, видимо
пораженный его торчащими вперед, густо накрахмаленными воротничками; потом
вдруг точно вздрогнул, заслышав голос и завидев вбежавшего Петра
Степановича, и только что Степан Трофимович успел проговорить свою сентенцию
о социалистах, вдруг подошел к нему, толкнув по дороге Лямшина, который
тотчас же отскочил с выделанным жестом и изумлением, потирая плечо и
представляясь, что его ужасно больно ушибли.
- Довольно! - проговорил фон-Лембке, энергически схватив испуганного
Степана Трофимовича за