из-за любви, которую она ко мне чувствует,
тоже искренно, каждое мгновение сверкает ненависть - самая великая! Я бы
никогда не мог вообразить прежде все эти... метаморфозы.
- Но я удивляюсь, как могли вы, однако, придти и располагать рукой
Лизаветы Николаевны? Имеете ли вы на то право? Или она вас уполномочила?
Маврикий Николаевич нахмурился и на минуту потупил голову.
- Ведь это только одни слова с вашей стороны, - проговорил он вдруг, -
мстительные и торжествующие слова; я уверен, вы понимаете недосказанное в
строках, и неужели есть тут место мелкому тщеславию? Мало вам
удовлетворения? Неужели надо размазывать, ставить точки на i. Извольте, я
поставлю точки, если вам так нужно мое унижение: правая не имею, полномочие
невозможно; Лизавета Николаевна ни о чем не знает, а жених ее потерял
последний ум и достоин сумасшедшего дома, и в довершение сам приходит вам об
этом рапортовать. На всем свете только вы одни можете сделать ее счастливою,
и только я один - несчастною. Вы ее оспариваете, вы ее преследуете, но не
знаю почему не женитесь. Если это любовная ссора, бывшая за границей, и,
чтобы пресечь ее, надо принести меня в жертву, - приносите. Она слишком
несчастна, и я не могу того вынести. Мои слова не позволение, не
предписание, а потому и самолюбию вашему нет оскорбления. Если бы вы хотели
взять мое место у налоя, то могли это сделать безо всякого позволения с моей
стороны, и мне, конечно, нечего было приходить к вам с безумием. Тем более,
что и свадьба наша после теперешнего моего шага уже никак невозможна. Не
могу же я вести ее к алтарю подлецом? То, что я делаю здесь, и то, что я
предаю ее вам, может быть, непримиримейшему ее врагу, на мой взгляд такая
подлость, которую я, разумеется, не перенесу никогда.
- Застрелитесь, когда нас будут венчать?
- Нет, позже гораздо. К чему марать моею кровью ее брачную одежду.
Может, я и совсем не застрелюсь, ни теперь, ни позже.
- Говоря так, желаете, вероятно, меня успокоить?
- Вас? Один лишний брызг крови что для вас может значить?
Он побледнел, и глаза его засверкали. Последовало минутное молчание.
- Извините меня за предложенные вам вопросы, - начал вновь Ставрогин; -
некоторые из них я не имел никакого права вам предлагать, но на один из них
я имею, кажется, полное право: скажите мне, какие данные заставили вас
заключить о моих чувствах к Лизавете Николаевне? Я разумею о той степени
этих чувств, уверенность в которой позволила вам придти ко мне и... рискнуть
таким предложением.
- Как? - даже вздрогнул немного Маврикий Николаевич; - разве вы не
домогались? Не домогаетесь и не хотите домогаться?
- Вообще о чувствах моих к той или другой женщине я не могу говорить
вслух третьему лицу, да и кому бы то ни было, кроме той одной женщины.
Извините, такова уж странность организма. Но взамен того я скажу вам всю
остальную правду: я женат, и жениться или "домогаться" мне уже невозможно.
Маврикий Николаевич был до того изумлен, что отшатнулся на спинку
кресла и некоторое время смотрел неподвижно на лицо Ставрогина.
- Представьте, я никак этого не подумал, - пробормотал он, - вы сказали
тогда, в то утро, что не женаты... я так и поверил, что не женаты...
Он ужасно бледнел; вдруг он ударил изо всей силы кулаком по столу.
- Если вы после такого признания не оставите
тоже искренно, каждое мгновение сверкает ненависть - самая великая! Я бы
никогда не мог вообразить прежде все эти... метаморфозы.
- Но я удивляюсь, как могли вы, однако, придти и располагать рукой
Лизаветы Николаевны? Имеете ли вы на то право? Или она вас уполномочила?
Маврикий Николаевич нахмурился и на минуту потупил голову.
- Ведь это только одни слова с вашей стороны, - проговорил он вдруг, -
мстительные и торжествующие слова; я уверен, вы понимаете недосказанное в
строках, и неужели есть тут место мелкому тщеславию? Мало вам
удовлетворения? Неужели надо размазывать, ставить точки на i. Извольте, я
поставлю точки, если вам так нужно мое унижение: правая не имею, полномочие
невозможно; Лизавета Николаевна ни о чем не знает, а жених ее потерял
последний ум и достоин сумасшедшего дома, и в довершение сам приходит вам об
этом рапортовать. На всем свете только вы одни можете сделать ее счастливою,
и только я один - несчастною. Вы ее оспариваете, вы ее преследуете, но не
знаю почему не женитесь. Если это любовная ссора, бывшая за границей, и,
чтобы пресечь ее, надо принести меня в жертву, - приносите. Она слишком
несчастна, и я не могу того вынести. Мои слова не позволение, не
предписание, а потому и самолюбию вашему нет оскорбления. Если бы вы хотели
взять мое место у налоя, то могли это сделать безо всякого позволения с моей
стороны, и мне, конечно, нечего было приходить к вам с безумием. Тем более,
что и свадьба наша после теперешнего моего шага уже никак невозможна. Не
могу же я вести ее к алтарю подлецом? То, что я делаю здесь, и то, что я
предаю ее вам, может быть, непримиримейшему ее врагу, на мой взгляд такая
подлость, которую я, разумеется, не перенесу никогда.
- Застрелитесь, когда нас будут венчать?
- Нет, позже гораздо. К чему марать моею кровью ее брачную одежду.
Может, я и совсем не застрелюсь, ни теперь, ни позже.
- Говоря так, желаете, вероятно, меня успокоить?
- Вас? Один лишний брызг крови что для вас может значить?
Он побледнел, и глаза его засверкали. Последовало минутное молчание.
- Извините меня за предложенные вам вопросы, - начал вновь Ставрогин; -
некоторые из них я не имел никакого права вам предлагать, но на один из них
я имею, кажется, полное право: скажите мне, какие данные заставили вас
заключить о моих чувствах к Лизавете Николаевне? Я разумею о той степени
этих чувств, уверенность в которой позволила вам придти ко мне и... рискнуть
таким предложением.
- Как? - даже вздрогнул немного Маврикий Николаевич; - разве вы не
домогались? Не домогаетесь и не хотите домогаться?
- Вообще о чувствах моих к той или другой женщине я не могу говорить
вслух третьему лицу, да и кому бы то ни было, кроме той одной женщины.
Извините, такова уж странность организма. Но взамен того я скажу вам всю
остальную правду: я женат, и жениться или "домогаться" мне уже невозможно.
Маврикий Николаевич был до того изумлен, что отшатнулся на спинку
кресла и некоторое время смотрел неподвижно на лицо Ставрогина.
- Представьте, я никак этого не подумал, - пробормотал он, - вы сказали
тогда, в то утро, что не женаты... я так и поверил, что не женаты...
Он ужасно бледнел; вдруг он ударил изо всей силы кулаком по столу.
- Если вы после такого признания не оставите