о в этом "открываться", что за исповедь? Вы
просто сказали, и прекрасно.
- Нет не прекрасно, потому что вы очень мямлите. Я вам не обязан
никаким отчетом, и мыслей моих вы не можете понимать. Я хочу лишить себя
жизни потому, что такая у меня мысль, потому что я не хочу страха смерти,
потому... потому что вам нечего тут знать... Чего вы? Чай хотите пить?
Холодный. Дайте я вам другой стакан принесу.
Петр Степанович действительно схватился было за чайник и искал порожней
посудины. Кириллов сходил в шкаф и принес чистый стакан.
- Я сейчас у Кармазинова завтракал, - заметил гость, - потом слушал,
как он говорил, и вспотел, а сюда бежал, тоже вспотел, смерть хочется пить.
- Пейте. Чай холодный хорошо.
Кириллов опять уселся на стул и опять уперся глазами в угол.
- В Обществе произошла мысль, - продолжал он тем же голосом, - что я
могу быть тем полезен, если убью себя, и что когда вы что-нибудь тут
накутите, и будут виновных искать, то я вдруг застрелюсь и оставлю письмо,
что это я все сделал, так что вас целый год подозревать не могут.
- Хоть несколько дней; и день один дорог.
- Хорошо. В этом смысле мне сказали, чтоб я, если хочу, подождал. Я
сказал, что подожду, пока скажут срок от Общества, потому что мне все равно.
- Да, но вспомните, что вы обязались, когда будете сочинять
предсмертное письмо, то не иначе как вместе со мной, и, прибыв в Россию,
будете в моем... ну, одним словом, в моем распоряжении, то - есть на один
только этот случай разумеется, а во всех других вы конечно свободны, - почти
с любезностию прибавил Петр Степанович.
- Я не обязался, а согласился, потому что мне все равно.
- И прекрасно, прекрасно, я нисколько не имею намерения стеснять ваше
самолюбие, но...
- Тут не самолюбие.
- Но вспомните, что вам собрали сто двадцать талеров на дорогу, стало
быть, вы брали деньги.
- Совсем нет, - вспыхнул Кириллов, - деньги не с тем. За это не берут.
- Берут иногда.
- Врете вы. Я заявил письмом из Петербурга, а в Петербурге заплатил вам
сто двадцать талеров, вам в руки... и они туда отосланы, если только вы не
задержали у себя.
- Хорошо, хорошо, я ни в чем не спорю, отосланы. Главное, что вы в тех
же мыслях как прежде.
- В тех самых. Когда вы придете и скажете: "пора", я все исполню. Что,
очень скоро?
- Не так много дней... Но помните, записку мы сочиняем вместе, в ту же
ночь.
- Хоть и днем. Вы сказали, надо взять на себя прокламации?
- И кое-что еще.
- Я не все возьму на себя.
- Чего же не возьмете? - всполохнулся опять Петр Степанович.
- Чего не захочу; довольно. Я не хочу больше о том говорить.
Петр Степанович скрепился и переменил разговор.
- Я о другом, - предупредил он, - будете вы сегодня вечером у наших?
Виргинский именинник, под тем предлогом и соберутся.
- Не хочу.
- Сделайте одолжение, будьте. Надо. Надо внушить и числом и лицом... У
вас лицо... ну, одним словом, у вас лицо фатальное.
- Вы находите? - рассмеялся Кириллов, - хорошо, приду; только не для
лица. Когда?
- О, пораньше, в половине седьмого. И знаете, вы можете войти, сесть и
ни с кем не говорить, сколько бы там их ни было. Только знаете, не забудьте
захватить с собою бумагу и карандаш.
- Это зачем?
- Ведь вам все равно; а это моя особенная просьба. Вы только будете
просто сказали, и прекрасно.
- Нет не прекрасно, потому что вы очень мямлите. Я вам не обязан
никаким отчетом, и мыслей моих вы не можете понимать. Я хочу лишить себя
жизни потому, что такая у меня мысль, потому что я не хочу страха смерти,
потому... потому что вам нечего тут знать... Чего вы? Чай хотите пить?
Холодный. Дайте я вам другой стакан принесу.
Петр Степанович действительно схватился было за чайник и искал порожней
посудины. Кириллов сходил в шкаф и принес чистый стакан.
- Я сейчас у Кармазинова завтракал, - заметил гость, - потом слушал,
как он говорил, и вспотел, а сюда бежал, тоже вспотел, смерть хочется пить.
- Пейте. Чай холодный хорошо.
Кириллов опять уселся на стул и опять уперся глазами в угол.
- В Обществе произошла мысль, - продолжал он тем же голосом, - что я
могу быть тем полезен, если убью себя, и что когда вы что-нибудь тут
накутите, и будут виновных искать, то я вдруг застрелюсь и оставлю письмо,
что это я все сделал, так что вас целый год подозревать не могут.
- Хоть несколько дней; и день один дорог.
- Хорошо. В этом смысле мне сказали, чтоб я, если хочу, подождал. Я
сказал, что подожду, пока скажут срок от Общества, потому что мне все равно.
- Да, но вспомните, что вы обязались, когда будете сочинять
предсмертное письмо, то не иначе как вместе со мной, и, прибыв в Россию,
будете в моем... ну, одним словом, в моем распоряжении, то - есть на один
только этот случай разумеется, а во всех других вы конечно свободны, - почти
с любезностию прибавил Петр Степанович.
- Я не обязался, а согласился, потому что мне все равно.
- И прекрасно, прекрасно, я нисколько не имею намерения стеснять ваше
самолюбие, но...
- Тут не самолюбие.
- Но вспомните, что вам собрали сто двадцать талеров на дорогу, стало
быть, вы брали деньги.
- Совсем нет, - вспыхнул Кириллов, - деньги не с тем. За это не берут.
- Берут иногда.
- Врете вы. Я заявил письмом из Петербурга, а в Петербурге заплатил вам
сто двадцать талеров, вам в руки... и они туда отосланы, если только вы не
задержали у себя.
- Хорошо, хорошо, я ни в чем не спорю, отосланы. Главное, что вы в тех
же мыслях как прежде.
- В тех самых. Когда вы придете и скажете: "пора", я все исполню. Что,
очень скоро?
- Не так много дней... Но помните, записку мы сочиняем вместе, в ту же
ночь.
- Хоть и днем. Вы сказали, надо взять на себя прокламации?
- И кое-что еще.
- Я не все возьму на себя.
- Чего же не возьмете? - всполохнулся опять Петр Степанович.
- Чего не захочу; довольно. Я не хочу больше о том говорить.
Петр Степанович скрепился и переменил разговор.
- Я о другом, - предупредил он, - будете вы сегодня вечером у наших?
Виргинский именинник, под тем предлогом и соберутся.
- Не хочу.
- Сделайте одолжение, будьте. Надо. Надо внушить и числом и лицом... У
вас лицо... ну, одним словом, у вас лицо фатальное.
- Вы находите? - рассмеялся Кириллов, - хорошо, приду; только не для
лица. Когда?
- О, пораньше, в половине седьмого. И знаете, вы можете войти, сесть и
ни с кем не говорить, сколько бы там их ни было. Только знаете, не забудьте
захватить с собою бумагу и карандаш.
- Это зачем?
- Ведь вам все равно; а это моя особенная просьба. Вы только будете