оль, а ждал, пока нарыв сам
прорвется. Он не только доктора, но и мать едва допускал к себе, и то на
минуту, один раз на дню и непременно в сумерки, когда уже становилось темно,
а огня еще не подавали. Не принимал он тоже и Петра Степановича, который
однако же по два и по три раза в день забегал к Варваре Петровне, пока
оставался в городе. И вот наконец в понедельник, возвратясь поутру после
своей трехдневной отлучки, обегав весь город и отобедав у Юлии Михайловны,
Петр Степанович к вечеру явился наконец к нетерпеливо ожидавшей его Варваре
Петровне. Запрет был снят, Николай Всеволодович принимал. Варвара Петровна
сама подвела гостя к дверям кабинета; она давно желала их свиданья, а Петр
Степанович дал ей слово забежать к ней от Nicolas и пересказать. Робко
постучалась она к Николаю Всеволодовичу и, не получая ответа, осмелилась
приотворить дверь вершка на два.
- Nicolas, могу я ввести к тебе Петра Степановича? - тихо и сдержанно
спросила она, стараясь разглядеть Николая Всеволодовича из-за лампы.
- Можно, можно, конечно можно! - громко и весело крикнул сам Петр
Степанович, отворил дверь своею рукой и вошел.
Николай Всеволодович не слыхал стука в дверь, а расслышал лишь только
робкий вопрос мамаши, но не успел на него ответить. Пред ним в эту минуту
лежало только что прочитанное им письмо, над которым он сильно задумался. Он
вздрогнул, заслышав внезапный окрик Петра Степановича, и поскорее накрыл
письмо попавшимся под руку преспапье, но не совсем удалось: угол письма и
почти весь конверт выглядывали наружу.
- Я нарочно крикнул изо всей силы, чтобы вы успели приготовиться, -
торопливо с удивительною наивностью прошептал Петр Степанович, подбегая к
столу, и мигом уставился на преспапье и на угол письма.
- И конечно успели подглядеть, как я прятал от вас под преспапье только
что полученное мною письмо, - спокойно проговорил Николай Всеволодович, не
трогаясь с места.
- Письмо? Бог с вами и с вашим письмом, мне что! - воскликнул гость, -
но... главное, - зашептал он опять, обертываясь к двери, уже запертой, и
кивая в ту сторону головой.
- Она никогда не подслушивает, - холодно заметил Николай Всеволодович.
- То-есть если б и подслушивала! - мигом подхватил, весело возвышая
голос и усаживаясь в кресло, Петр Степанович. - Я ничего против этого, я
только теперь бежал поговорить наедине... Ну, наконец-то я к вам добился!
Прежде всего как здоровье? Вижу, что прекрасно, и завтра, может быть, вы
явитесь, - а?
- Может быть.
- Разрешите их наконец, разрешите меня! - неистово зажестикулировал он
с шутливым и приятным видом. - Если б вы знали, что я должен был им
наболтать. А впрочем вы знаете. - Он засмеялся.
- Всего не знаю. Я слышал только от матери, что вы очень... двигались.
- То-есть я ведь ничего определенного, - вскинулся вдруг Петр
Степанович, как бы защищаясь от ужасного нападения, - знаете, я пустил в ход
жену Шатова, то-есть слухи о ваших связях в Париже, чем и объяснялся конечно
тот случай в воскресенье... вы не сердитесь?
- Убежден, что вы очень старались.
- Ну, я только этого и боялся. А впрочем что ж это значит: "очень
старались"? Это ведь упрек. Впрочем вы прямо ставите, я всего больше боялся,
идя сюда, что вы не захотите прямо поставить.
- Я ничего и не хочу прямо ставить, - проговорил Николай Всевол
прорвется. Он не только доктора, но и мать едва допускал к себе, и то на
минуту, один раз на дню и непременно в сумерки, когда уже становилось темно,
а огня еще не подавали. Не принимал он тоже и Петра Степановича, который
однако же по два и по три раза в день забегал к Варваре Петровне, пока
оставался в городе. И вот наконец в понедельник, возвратясь поутру после
своей трехдневной отлучки, обегав весь город и отобедав у Юлии Михайловны,
Петр Степанович к вечеру явился наконец к нетерпеливо ожидавшей его Варваре
Петровне. Запрет был снят, Николай Всеволодович принимал. Варвара Петровна
сама подвела гостя к дверям кабинета; она давно желала их свиданья, а Петр
Степанович дал ей слово забежать к ней от Nicolas и пересказать. Робко
постучалась она к Николаю Всеволодовичу и, не получая ответа, осмелилась
приотворить дверь вершка на два.
- Nicolas, могу я ввести к тебе Петра Степановича? - тихо и сдержанно
спросила она, стараясь разглядеть Николая Всеволодовича из-за лампы.
- Можно, можно, конечно можно! - громко и весело крикнул сам Петр
Степанович, отворил дверь своею рукой и вошел.
Николай Всеволодович не слыхал стука в дверь, а расслышал лишь только
робкий вопрос мамаши, но не успел на него ответить. Пред ним в эту минуту
лежало только что прочитанное им письмо, над которым он сильно задумался. Он
вздрогнул, заслышав внезапный окрик Петра Степановича, и поскорее накрыл
письмо попавшимся под руку преспапье, но не совсем удалось: угол письма и
почти весь конверт выглядывали наружу.
- Я нарочно крикнул изо всей силы, чтобы вы успели приготовиться, -
торопливо с удивительною наивностью прошептал Петр Степанович, подбегая к
столу, и мигом уставился на преспапье и на угол письма.
- И конечно успели подглядеть, как я прятал от вас под преспапье только
что полученное мною письмо, - спокойно проговорил Николай Всеволодович, не
трогаясь с места.
- Письмо? Бог с вами и с вашим письмом, мне что! - воскликнул гость, -
но... главное, - зашептал он опять, обертываясь к двери, уже запертой, и
кивая в ту сторону головой.
- Она никогда не подслушивает, - холодно заметил Николай Всеволодович.
- То-есть если б и подслушивала! - мигом подхватил, весело возвышая
голос и усаживаясь в кресло, Петр Степанович. - Я ничего против этого, я
только теперь бежал поговорить наедине... Ну, наконец-то я к вам добился!
Прежде всего как здоровье? Вижу, что прекрасно, и завтра, может быть, вы
явитесь, - а?
- Может быть.
- Разрешите их наконец, разрешите меня! - неистово зажестикулировал он
с шутливым и приятным видом. - Если б вы знали, что я должен был им
наболтать. А впрочем вы знаете. - Он засмеялся.
- Всего не знаю. Я слышал только от матери, что вы очень... двигались.
- То-есть я ведь ничего определенного, - вскинулся вдруг Петр
Степанович, как бы защищаясь от ужасного нападения, - знаете, я пустил в ход
жену Шатова, то-есть слухи о ваших связях в Париже, чем и объяснялся конечно
тот случай в воскресенье... вы не сердитесь?
- Убежден, что вы очень старались.
- Ну, я только этого и боялся. А впрочем что ж это значит: "очень
старались"? Это ведь упрек. Впрочем вы прямо ставите, я всего больше боялся,
идя сюда, что вы не захотите прямо поставить.
- Я ничего и не хочу прямо ставить, - проговорил Николай Всевол