еяний и тоже пленной мысли раздражением. Ей
может быть захотелось заявить женскую самостоятельность, пойти против
общественных условий, против деспотизма своего родства и семейства, а
услужливая фантазия убедила ее, положим на один только миг, что Федор
Павлович, несмотря на свой чин приживальщика, всђ-таки один из смелейших и
насмешливейших людей той, переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда как он
был только злой шут и больше ничего. Пикантное состояло еще и в том, что
дело обошлось увозом, а это очень прельстило Аделаиду Ивановну. Федор же
Павлович на все подобные пассажи был даже и по социальному своему положению
весьма тогда подготовлен, ибо страстно желал устроить свою карьеру, хотя
чем бы то ни было; примазаться же к хорошей родне и взять приданое было
очень заманчиво. Что же до обоюдной любви, то ее вовсе, кажется, не было --
ни со стороны невесты, ни с его стороны, несмотря даже на красивость
Аделаиды Ивановны. Так что случай этот был может быть единственным в своем
роде в жизни Федора Павловича, сладострастнейшего человека во всю свою
жизнь, в один миг готового прильнуть к какой угодно юпке, только бы та его
поманила. А между тем одна только эта женщина не произвела в нем со
страстной стороны никакого особенного впечатления.
Аделаида Ивановна, тотчас же после увоза, мигом разглядела, что мужа своего
она только презирает и больше ничего. Таким образом следствия брака
обозначились с чрезвычайною быстротой. Несмотря на то, что семейство даже
довольно скоро примирилось с событием и выделило беглянке приданое, между
супругами началась самая беспорядочная жизнь и вечные сцены. Рассказывали,
что молодая супруга выказала при том несравненно более благородства и
возвышенности, нежели Федор Павлович, который, как известно теперь,
подтибрил у нее тогда же, разом, все ее денежки, до двадцати пяти тысяч,
только что она их получила, так что тысячки эти с тех пор решительно как бы
канули для нее в воду. Деревеньку же и довольно хороший городской дом,
которые тоже пошли ей в приданое, он долгое время и изо всех сил старался
перевести на свое имя чрез совершение какого-нибудь подходящего акта, и
наверно бы добился того из одного так-сказать презрения и отвращения к
себе, которое он возбуждал в своей супруге ежеминутно своими бесстыдными
вымогательствами и вымаливаниями, из одной ее душевной усталости, только
чтоб отвязался. Но к счастию вступилось семейство Аделаиды Ивановны и
ограничило хапугу. Положительно известно, что между супругами происходили
нередкие драки, но по преданию бил не Федор Павлович, а била Аделаида
Ивановна, дама горячая, смелая, смуглая, нетерпеливая, одаренная
замечательною физическою силой. Наконец она бросила дом и сбежала от Федора
Павловича с одним погибавшим от нищеты семинаристом-учителем, оставив
Федору Павловичу на руках трехлетнего Митю. Федор Павлович мигом завел в
доме целый гарем и самое забубенное пьянство, а в антрактах ездил чуть не
по всей губернии и слезно жаловался всем и каждому на покинувшую его
Аделаиду Ивановну, при чем сообщал такие подробности, которые слишком бы
стыдно было сообщать супругу о своей брачной жизни. Главное, ему как будто
приятно было и даже льстило разыгрывать пред всеми свою смешную роль
обиженного супруга и с прикрасами даже расписывать подробности о своей
обиде. "Подумаешь, что вы, Федор Павлович, чин получили, так вы довольны
несмотря на всю вашу горесть", говорили ему насмешники. Многие даже
прибавляли, что он рад явиться в под
может быть захотелось заявить женскую самостоятельность, пойти против
общественных условий, против деспотизма своего родства и семейства, а
услужливая фантазия убедила ее, положим на один только миг, что Федор
Павлович, несмотря на свой чин приживальщика, всђ-таки один из смелейших и
насмешливейших людей той, переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда как он
был только злой шут и больше ничего. Пикантное состояло еще и в том, что
дело обошлось увозом, а это очень прельстило Аделаиду Ивановну. Федор же
Павлович на все подобные пассажи был даже и по социальному своему положению
весьма тогда подготовлен, ибо страстно желал устроить свою карьеру, хотя
чем бы то ни было; примазаться же к хорошей родне и взять приданое было
очень заманчиво. Что же до обоюдной любви, то ее вовсе, кажется, не было --
ни со стороны невесты, ни с его стороны, несмотря даже на красивость
Аделаиды Ивановны. Так что случай этот был может быть единственным в своем
роде в жизни Федора Павловича, сладострастнейшего человека во всю свою
жизнь, в один миг готового прильнуть к какой угодно юпке, только бы та его
поманила. А между тем одна только эта женщина не произвела в нем со
страстной стороны никакого особенного впечатления.
Аделаида Ивановна, тотчас же после увоза, мигом разглядела, что мужа своего
она только презирает и больше ничего. Таким образом следствия брака
обозначились с чрезвычайною быстротой. Несмотря на то, что семейство даже
довольно скоро примирилось с событием и выделило беглянке приданое, между
супругами началась самая беспорядочная жизнь и вечные сцены. Рассказывали,
что молодая супруга выказала при том несравненно более благородства и
возвышенности, нежели Федор Павлович, который, как известно теперь,
подтибрил у нее тогда же, разом, все ее денежки, до двадцати пяти тысяч,
только что она их получила, так что тысячки эти с тех пор решительно как бы
канули для нее в воду. Деревеньку же и довольно хороший городской дом,
которые тоже пошли ей в приданое, он долгое время и изо всех сил старался
перевести на свое имя чрез совершение какого-нибудь подходящего акта, и
наверно бы добился того из одного так-сказать презрения и отвращения к
себе, которое он возбуждал в своей супруге ежеминутно своими бесстыдными
вымогательствами и вымаливаниями, из одной ее душевной усталости, только
чтоб отвязался. Но к счастию вступилось семейство Аделаиды Ивановны и
ограничило хапугу. Положительно известно, что между супругами происходили
нередкие драки, но по преданию бил не Федор Павлович, а била Аделаида
Ивановна, дама горячая, смелая, смуглая, нетерпеливая, одаренная
замечательною физическою силой. Наконец она бросила дом и сбежала от Федора
Павловича с одним погибавшим от нищеты семинаристом-учителем, оставив
Федору Павловичу на руках трехлетнего Митю. Федор Павлович мигом завел в
доме целый гарем и самое забубенное пьянство, а в антрактах ездил чуть не
по всей губернии и слезно жаловался всем и каждому на покинувшую его
Аделаиду Ивановну, при чем сообщал такие подробности, которые слишком бы
стыдно было сообщать супругу о своей брачной жизни. Главное, ему как будто
приятно было и даже льстило разыгрывать пред всеми свою смешную роль
обиженного супруга и с прикрасами даже расписывать подробности о своей
обиде. "Подумаешь, что вы, Федор Павлович, чин получили, так вы довольны
несмотря на всю вашу горесть", говорили ему насмешники. Многие даже
прибавляли, что он рад явиться в под