л, как вдруг
застучало ее сердце, когда она кончила; он вскрикнул от восторга, когда
взглянул на нее, и привстал было со скамьи. Но беглый, мгновенный взгляд
старика опять приковал его к месту. Какая-то странная смесь презренья,
насмешки, нетерпеливого, досадного беспокойства и вместе с тем злого,
лукавого любопытства светились в этом беглом, мгновенном взгляде, от
которого каждый раз вздрагивал Ордынов и который каждый раз наполнял его
сердце желчью, досадой и бессильною злобой.
Задумчиво и с каким-то грустным любопытством смотрел старик на свою
Катерину, Сердце его было уязвлено, слова были сказаны. Но даже бровь не
шевельнулась в лице его! Он только улыбнулся, когда она кончила.
- Много ж ты разом хотела узнать, птенчик мой оперившийся, пташка моя
встрепенувшаяся! Наливай же мне скорее чару глубокую; выпьем сначала на
размирье да на добрую волю; не то чьим-нибудь глазом черным, нечистым мое
пожелание испорчу. Бес силен! далеко ль до греха!
Он поднял свою чару и выпил. Чем больше пил он вина, тем становился
бледнее. Глаза его стали красны, как угли. Видно было, что лихорадочный
блеск их и внезапная, мертвенная синева лица предвещала скоро новый
припадок болезни. Вино ж было крепкое, так что с одной выпитой чарки все
более и более мутились глаза Ордынова. Лихорадочно воспаленная кровь его не
могла долее выдержать: она заливала его сердце, мутила и путала разум.
Беспокойство его росло все сильнее и сильнее. Он налил и отхлебнул еще, сам
не зная, что делает, чем помочь возраставшему волнению своему, и кровь еще
быстрее полетела по его жилам. Он был как в бреду и едва мог следить,
напрягая все внимание, за тем, что происходило между странных хозяев его.
Старик звонко стукнул серебряной чаркой об стол.
- Наливай, Катерина! - вскричал он. - Наливай еще, злая дочка, наливай
до упаду! Уложи старика на покой, да и полно с него! Вот так, наливай еще,
наливай мне, красавица! Выпьем с тобой! Что ж ты мало пила? Али я не
видал...
Катерина что-то отвечала ему, но Ордынов не расслышал, что именно:
старик не дал ей кончить; он схватил ее за руку, как бы не в силах более
сдержать всего, что теснилось в груди его. Лицо его было бледно; глаза то
мутились, то вспыхивали ярким огнем; побелевшие губы дрожали, и неровным,
смятенным голосом, в котором сверкал минутами какой-то странный восторг, он
сказал ей:
- Давай ручку, красавица! давай загадаю, всю правду скажу. Я и впрямь
колдун; знать, не ошиблась ты, Катерина! знать, правду сказало сердечко
твое золотое, что один я ему колдун, и правды не потаю от него, простого,
нехитрого! Да одного не спознала ты: не мне, колдуну, тебя учить
уму-разуму! Разум не воля для девицы, и слышит всю правду, да словно не
знала, не ведала! У самой голова - змея хитрая, хоть и сердце слезой
обливается! Сама путь найдет, меж бедой ползком проползет, сбережет волю
хитрую! Где умом возьмет, а где умом не возьмет, красой затуманит, черным
глазом ум опьянит, - краса силу ломит; и железное сердце, да пополам
распаяется! Уж и будет ли у тебя печаль со кручинушкой? Тяжела печаль
человеческая! Да на слабое сердце не бывает беды! Беда с крепким сердцем
знакомится, втихомолку кровавой слезой отливается да на сладкий позор к
добрым людям не просится: твое ж горе, девица, словно след на песке, дождем
вымоет, солнцем высушит, буйным ветром снесет, заметет! Пусть и еще скажу,
поколдую: кто полюбит тебя, тому ты в рабыни пойдешь, сама волюшку свяжешь,
в закл
застучало ее сердце, когда она кончила; он вскрикнул от восторга, когда
взглянул на нее, и привстал было со скамьи. Но беглый, мгновенный взгляд
старика опять приковал его к месту. Какая-то странная смесь презренья,
насмешки, нетерпеливого, досадного беспокойства и вместе с тем злого,
лукавого любопытства светились в этом беглом, мгновенном взгляде, от
которого каждый раз вздрагивал Ордынов и который каждый раз наполнял его
сердце желчью, досадой и бессильною злобой.
Задумчиво и с каким-то грустным любопытством смотрел старик на свою
Катерину, Сердце его было уязвлено, слова были сказаны. Но даже бровь не
шевельнулась в лице его! Он только улыбнулся, когда она кончила.
- Много ж ты разом хотела узнать, птенчик мой оперившийся, пташка моя
встрепенувшаяся! Наливай же мне скорее чару глубокую; выпьем сначала на
размирье да на добрую волю; не то чьим-нибудь глазом черным, нечистым мое
пожелание испорчу. Бес силен! далеко ль до греха!
Он поднял свою чару и выпил. Чем больше пил он вина, тем становился
бледнее. Глаза его стали красны, как угли. Видно было, что лихорадочный
блеск их и внезапная, мертвенная синева лица предвещала скоро новый
припадок болезни. Вино ж было крепкое, так что с одной выпитой чарки все
более и более мутились глаза Ордынова. Лихорадочно воспаленная кровь его не
могла долее выдержать: она заливала его сердце, мутила и путала разум.
Беспокойство его росло все сильнее и сильнее. Он налил и отхлебнул еще, сам
не зная, что делает, чем помочь возраставшему волнению своему, и кровь еще
быстрее полетела по его жилам. Он был как в бреду и едва мог следить,
напрягая все внимание, за тем, что происходило между странных хозяев его.
Старик звонко стукнул серебряной чаркой об стол.
- Наливай, Катерина! - вскричал он. - Наливай еще, злая дочка, наливай
до упаду! Уложи старика на покой, да и полно с него! Вот так, наливай еще,
наливай мне, красавица! Выпьем с тобой! Что ж ты мало пила? Али я не
видал...
Катерина что-то отвечала ему, но Ордынов не расслышал, что именно:
старик не дал ей кончить; он схватил ее за руку, как бы не в силах более
сдержать всего, что теснилось в груди его. Лицо его было бледно; глаза то
мутились, то вспыхивали ярким огнем; побелевшие губы дрожали, и неровным,
смятенным голосом, в котором сверкал минутами какой-то странный восторг, он
сказал ей:
- Давай ручку, красавица! давай загадаю, всю правду скажу. Я и впрямь
колдун; знать, не ошиблась ты, Катерина! знать, правду сказало сердечко
твое золотое, что один я ему колдун, и правды не потаю от него, простого,
нехитрого! Да одного не спознала ты: не мне, колдуну, тебя учить
уму-разуму! Разум не воля для девицы, и слышит всю правду, да словно не
знала, не ведала! У самой голова - змея хитрая, хоть и сердце слезой
обливается! Сама путь найдет, меж бедой ползком проползет, сбережет волю
хитрую! Где умом возьмет, а где умом не возьмет, красой затуманит, черным
глазом ум опьянит, - краса силу ломит; и железное сердце, да пополам
распаяется! Уж и будет ли у тебя печаль со кручинушкой? Тяжела печаль
человеческая! Да на слабое сердце не бывает беды! Беда с крепким сердцем
знакомится, втихомолку кровавой слезой отливается да на сладкий позор к
добрым людям не просится: твое ж горе, девица, словно след на песке, дождем
вымоет, солнцем высушит, буйным ветром снесет, заметет! Пусть и еще скажу,
поколдую: кто полюбит тебя, тому ты в рабыни пойдешь, сама волюшку свяжешь,
в закл