ая-то странная улыбка медленно появилась
на ее губах, словно смех пробивался сквозь эту улыбку.
- Не все ж я, знать, тебе рассказала, - проговорила она наконец
прерывистым голосом. - Еще расскажу; только будешь ли, будешь ли слушать
меня, горячее сердце? Послушай сестрицу свою! Знать, мало спознал ты ее
лютого горя! Хотела б я рассказать, как я с ним год прожила, да не стану...
А минул год, ушел он с товарищами вниз по реке, и осталась я у названой
матушки его во пристани ждать. Жду его месяц - другой - и повстречалась я в
пригородье с молодым купцом, взглянула на него и вспомнила про былые годы
золотые. "Любушка-сестрица! - говорит он, как два слова перемолвил со мной.
- Я Алеша, твой названый суженый, нас детьми старики на словах повенчали;
забыла меня, вспомни-ка, я из вашего места..." - "А что говорят обо мне в
вашем месте?" - "А говорит людской толк, что ты нечестно пошла, девичий
стыд позабыла, с разбойником, душегубцем спозналась", - говорит мне Алеша,
смеясь. - "А ты что про меня говорил?" - "Много хотел говорить, как сюда
подъезжал, - и смутилось в нем сердце, - много сказать захотелось, а теперь
душа у меня помертвела, как завидел тебя; сгубила ты меня! - говорит. -
Купи ж и мою душу, возьми ее, хоть насмейся над сердцем, любовью моей,
красная девица. Я теперь сиротинушка, хозяин свой, и душа-то моя своя, не
чужая, не продавал ее никому, как иная, что память свою загасила, а сердце
не покупать стать, даром отдам, да, видно, дело оно наживное!" Я
засмеялась; и не раз и не два говорил - целый месяц в усадьбе живет, бросил
товары, своих отпустил, один-одинешенек. Жаль мне стало его сиротских слез.
Вот и сказала я ему раз поутру: "Жди меня, Алеша, как стемнеет ночь, пониже
у пристани; поедем с тобой в твое место! опостылела мне жизнь моя
горемычная!" Вот ночь пришла, я узелок навязала, и душа заныла, заиграла во
мне. Смотрю, входит хозяин мой нежданно, неведомо. "Здравствуй; пойдем; на
реке будет буря, а время не ждет". Я пошла за ним; к реке подошли, а до
своих было далеко плыть; смотрим: лодка и знакомый в ней гребец сидит,
словно поджидает кого."Здравствуй, Алеша, бог в помочь тебе! Что? аль на
пристани запоздал, суда свои поспешаешь? Довези-ка, добрый человек, вот
меня, с хозяюшкой, к своим в наше место; лодку свою я отпустил, а вплавь
пойти не умею". - "Садись, - сказал Алеша, а у меня вся душа изныла, как
заслышала я голос его. - Садись и с хозяюшкой; ветер для всех, а в моем
терему и для вас будет место". Сели; ночь была темная, звезды попряталась,
ветер завыл, встала волна, а от берега мы с версту отъехали. Все трое
молчим.
"Буря! - говорит мой хозяин. - И не к добру эта буря! Такой бури я
сродясь еще на реке не видал, какая теперь разыграется! Тяжело нашей лодке!
не сносить ей троих!" -"Да, не сносить, - отвечает Алеша, - и один из нас,
знать, лишний выходит"; говорит, а у самого голос дрожит, как струна. "А
что, Алеша? знал я тебя малым дитей, братался с твоим родным батюшкой,
хлеб-соль вместе водили, - скажи мне, Алеша, дойдешь без лодки до берега
или сгинешь ни за что, душу погубишь свою?" - "Не дойду!" - "А ты, добрый
человек, как случится, неровен час, и тебе порой водицы испить, дойдешь или
нет?" - "Не дойду; тут и конец моей душеньке, не сносить меня бурной реке!"
- "Слушай же ты теперь, Катеринушка, жемчужина моя многоценная! помню я
одну такую же ночь, только тогда не колыхалась волна, звезды сияли и месяц
светил... Хочу тебя так, спроста, спросить, не заб
на ее губах, словно смех пробивался сквозь эту улыбку.
- Не все ж я, знать, тебе рассказала, - проговорила она наконец
прерывистым голосом. - Еще расскажу; только будешь ли, будешь ли слушать
меня, горячее сердце? Послушай сестрицу свою! Знать, мало спознал ты ее
лютого горя! Хотела б я рассказать, как я с ним год прожила, да не стану...
А минул год, ушел он с товарищами вниз по реке, и осталась я у названой
матушки его во пристани ждать. Жду его месяц - другой - и повстречалась я в
пригородье с молодым купцом, взглянула на него и вспомнила про былые годы
золотые. "Любушка-сестрица! - говорит он, как два слова перемолвил со мной.
- Я Алеша, твой названый суженый, нас детьми старики на словах повенчали;
забыла меня, вспомни-ка, я из вашего места..." - "А что говорят обо мне в
вашем месте?" - "А говорит людской толк, что ты нечестно пошла, девичий
стыд позабыла, с разбойником, душегубцем спозналась", - говорит мне Алеша,
смеясь. - "А ты что про меня говорил?" - "Много хотел говорить, как сюда
подъезжал, - и смутилось в нем сердце, - много сказать захотелось, а теперь
душа у меня помертвела, как завидел тебя; сгубила ты меня! - говорит. -
Купи ж и мою душу, возьми ее, хоть насмейся над сердцем, любовью моей,
красная девица. Я теперь сиротинушка, хозяин свой, и душа-то моя своя, не
чужая, не продавал ее никому, как иная, что память свою загасила, а сердце
не покупать стать, даром отдам, да, видно, дело оно наживное!" Я
засмеялась; и не раз и не два говорил - целый месяц в усадьбе живет, бросил
товары, своих отпустил, один-одинешенек. Жаль мне стало его сиротских слез.
Вот и сказала я ему раз поутру: "Жди меня, Алеша, как стемнеет ночь, пониже
у пристани; поедем с тобой в твое место! опостылела мне жизнь моя
горемычная!" Вот ночь пришла, я узелок навязала, и душа заныла, заиграла во
мне. Смотрю, входит хозяин мой нежданно, неведомо. "Здравствуй; пойдем; на
реке будет буря, а время не ждет". Я пошла за ним; к реке подошли, а до
своих было далеко плыть; смотрим: лодка и знакомый в ней гребец сидит,
словно поджидает кого."Здравствуй, Алеша, бог в помочь тебе! Что? аль на
пристани запоздал, суда свои поспешаешь? Довези-ка, добрый человек, вот
меня, с хозяюшкой, к своим в наше место; лодку свою я отпустил, а вплавь
пойти не умею". - "Садись, - сказал Алеша, а у меня вся душа изныла, как
заслышала я голос его. - Садись и с хозяюшкой; ветер для всех, а в моем
терему и для вас будет место". Сели; ночь была темная, звезды попряталась,
ветер завыл, встала волна, а от берега мы с версту отъехали. Все трое
молчим.
"Буря! - говорит мой хозяин. - И не к добру эта буря! Такой бури я
сродясь еще на реке не видал, какая теперь разыграется! Тяжело нашей лодке!
не сносить ей троих!" -"Да, не сносить, - отвечает Алеша, - и один из нас,
знать, лишний выходит"; говорит, а у самого голос дрожит, как струна. "А
что, Алеша? знал я тебя малым дитей, братался с твоим родным батюшкой,
хлеб-соль вместе водили, - скажи мне, Алеша, дойдешь без лодки до берега
или сгинешь ни за что, душу погубишь свою?" - "Не дойду!" - "А ты, добрый
человек, как случится, неровен час, и тебе порой водицы испить, дойдешь или
нет?" - "Не дойду; тут и конец моей душеньке, не сносить меня бурной реке!"
- "Слушай же ты теперь, Катеринушка, жемчужина моя многоценная! помню я
одну такую же ночь, только тогда не колыхалась волна, звезды сияли и месяц
светил... Хочу тебя так, спроста, спросить, не заб