спаленный, прикованный к ней взгляд
Ордынова. Она вздрогнула, хотела было что-то сказать, но кровь залила ей
лицо... Словно в беспамятстве закрылась она руками ы бросилась лицом на
подушки. Все потряслось в Ордынове! Какое-то мучительное чувство, смятение
безотчетное, невыносимое, разливалось, как яд, по всем его жилам и росло с
каждым словом рассказа Катерины: безвыходное стремление, страсть, жадная и
невыносимая, захватила думы его, мутила его чувства. Но грусть, тяжелая,
бесконечная, в то же время все более и более давила его сердце. Минутами он
хотел кричать Катерине, чтоб она замолчала, хотел броситься к ногам ее и
молить своими слезами, чтоб она возвратила ему его прежние муки любви, его
прежнее, безотчетное, чистое стремление, и ему жаль стало давно уже
высохших слез своих. Сердце его ныло, болезненно обливаясь кровью и не
давая слез уязвленной душе его. Он не понял, что говорила ему Катерина, и
любовь его пугалась чувства, волновавшего бедную женщину. Он проклял
страсть свою в эту минуту: она душила, томила его, и он слышал, как
растопленный свинец вместо крови потек в его жилах.
- Ах, не в том мое горе, - сказала Катерина, вдруг приподняв свою
голову, - что я тебе говорила теперь; не в том мое горе, - продолжала она
голосом, зазвеневшем, как медь, от нового нежданного чувства, тогда как вся
душа ее разрывалась от затаившихся, безвыходных слез, - не в том мое горе,
не в том мука, забота моя! Что, что мне до родимой моей, хоть и не нажить
мне на всем свете другой родной матушки! что мне до того, что прокляла она
меня в час свой тяжелый, последний! что мне до золотой прежней жизни моей,
до теплой светлицы, до девичьей волюшки! что мне до того, что продалась я
нечистому и душу мою отдала погубителю, за счастие вечный грех понесла! Ах,
не в том мое горе, хоть и на этом велика погибель моя! А то мне горько и
рвет мне сердце, что я рабыня его опозоренная, что позор и стыд мой самой,
бесстыдной, мне люб.. что любо жадному сердцу и вспоминать свое горе,
словно радость и счастье, - в том горе, что нет силы в нем и нет гнева за
обиду свою!..
Дух занялся в груди бедной женщины, и судорожное, истерическое рыдание
пресекло слова ее. Горячее, порывистое дыхание палило ее губы, грудь
подымалась и опускалась глубоко, и непонятным негодованием сверкнули глаза
ее. Но столько очарования озолотило лицо ее в эту минуту, таким страстным
потоком чувства, такой невыносимой, неслыханной красотою задрожала каждая
линия, каждый мускул его, что разом угасла черная дума и замолкла чистая
грусть в груди Ордынова. Сердце его рвалось прятаться к ее сердцу и
страстно в безумном волнении забыться в нем вместе, застучать в лад тою же
бурею, тем же порывом неведомой страсти и хоть замереть с ним вместе.
Катерина встретила помутившийся взор Ордынова и улыбнулась так, что
удвоенным потоком огня обдало его сердце. Он едва помнил себя.
- Пожалей меня, пощади меня! - шептал он ей, сдерживая дрожащий свой
голос, наклоняясь к ней, опершись рукою на ее плечо и близко, близко так,
что дыхание их слышалось в одно, смотря ей в глаза. - Ты сгубила меня! Я
твоего горя не знаю, и душа моя смутилась...Что мне до того, об чем плачет
твое сердце! Скажи, что ты хочешь... я сделаю. Пойдем же со мной, пойдем,
не убей меня, не мертви меня!..
Катерина смотрела на него неподвижно; слезы высохли на горячих щеках
ее. Она хотела прервать его, взяла его за руку, хотела сама что-то говорить
и как будто не находила слов. Как
Ордынова. Она вздрогнула, хотела было что-то сказать, но кровь залила ей
лицо... Словно в беспамятстве закрылась она руками ы бросилась лицом на
подушки. Все потряслось в Ордынове! Какое-то мучительное чувство, смятение
безотчетное, невыносимое, разливалось, как яд, по всем его жилам и росло с
каждым словом рассказа Катерины: безвыходное стремление, страсть, жадная и
невыносимая, захватила думы его, мутила его чувства. Но грусть, тяжелая,
бесконечная, в то же время все более и более давила его сердце. Минутами он
хотел кричать Катерине, чтоб она замолчала, хотел броситься к ногам ее и
молить своими слезами, чтоб она возвратила ему его прежние муки любви, его
прежнее, безотчетное, чистое стремление, и ему жаль стало давно уже
высохших слез своих. Сердце его ныло, болезненно обливаясь кровью и не
давая слез уязвленной душе его. Он не понял, что говорила ему Катерина, и
любовь его пугалась чувства, волновавшего бедную женщину. Он проклял
страсть свою в эту минуту: она душила, томила его, и он слышал, как
растопленный свинец вместо крови потек в его жилах.
- Ах, не в том мое горе, - сказала Катерина, вдруг приподняв свою
голову, - что я тебе говорила теперь; не в том мое горе, - продолжала она
голосом, зазвеневшем, как медь, от нового нежданного чувства, тогда как вся
душа ее разрывалась от затаившихся, безвыходных слез, - не в том мое горе,
не в том мука, забота моя! Что, что мне до родимой моей, хоть и не нажить
мне на всем свете другой родной матушки! что мне до того, что прокляла она
меня в час свой тяжелый, последний! что мне до золотой прежней жизни моей,
до теплой светлицы, до девичьей волюшки! что мне до того, что продалась я
нечистому и душу мою отдала погубителю, за счастие вечный грех понесла! Ах,
не в том мое горе, хоть и на этом велика погибель моя! А то мне горько и
рвет мне сердце, что я рабыня его опозоренная, что позор и стыд мой самой,
бесстыдной, мне люб.. что любо жадному сердцу и вспоминать свое горе,
словно радость и счастье, - в том горе, что нет силы в нем и нет гнева за
обиду свою!..
Дух занялся в груди бедной женщины, и судорожное, истерическое рыдание
пресекло слова ее. Горячее, порывистое дыхание палило ее губы, грудь
подымалась и опускалась глубоко, и непонятным негодованием сверкнули глаза
ее. Но столько очарования озолотило лицо ее в эту минуту, таким страстным
потоком чувства, такой невыносимой, неслыханной красотою задрожала каждая
линия, каждый мускул его, что разом угасла черная дума и замолкла чистая
грусть в груди Ордынова. Сердце его рвалось прятаться к ее сердцу и
страстно в безумном волнении забыться в нем вместе, застучать в лад тою же
бурею, тем же порывом неведомой страсти и хоть замереть с ним вместе.
Катерина встретила помутившийся взор Ордынова и улыбнулась так, что
удвоенным потоком огня обдало его сердце. Он едва помнил себя.
- Пожалей меня, пощади меня! - шептал он ей, сдерживая дрожащий свой
голос, наклоняясь к ней, опершись рукою на ее плечо и близко, близко так,
что дыхание их слышалось в одно, смотря ей в глаза. - Ты сгубила меня! Я
твоего горя не знаю, и душа моя смутилась...Что мне до того, об чем плачет
твое сердце! Скажи, что ты хочешь... я сделаю. Пойдем же со мной, пойдем,
не убей меня, не мертви меня!..
Катерина смотрела на него неподвижно; слезы высохли на горячих щеках
ее. Она хотела прервать его, взяла его за руку, хотела сама что-то говорить
и как будто не находила слов. Как