ебя, - а только будешь слушать, что старшие... то есть я хотел ска-
зать, что другие будут говорить. Они сказали, что ты молод. Ты, Сергей,
не обижайся; ведь ты и в самом деле еще молод... Так и Анна Ниловна го-
ворит...
Конечно, я был очень молод и тотчас же доказал это, закипев негодова-
нием при таких обидных условиях.
- Послушайте, дядюшка, - вскричал я, чуть не задыхаясь, - скажите мне
только одно и успокойте меня: я в настоящем сумасшедшем доме или нет?
- Ну вот, братец, уж ты сейчас и в критику! Уж и не можешь никак
утерпеть, - отвечал опечаленный дядя. - Вовсе не в сумасшедшем, а так
только, погорячились с обеих сторон. Но ведь согласись и ты, братец, как
ты-то сам вел себя? Помнишь, что ты ему отмочил, - человеку, так ска-
зать, почтенных лет?
- Такие люди не имеют почтенных лет, дядюшка.
- Ну уж это ты, брат, перескакнул! это уж вольнодумство! Я, брат, и
сам от рассудительного вольнодумства не прочь, но уж это, брат, из мерки
выскочило, то есть удивил ты меня, Сергей.
- Не сердитесь, дядюшка, я виноват, но виноват перед вами. Что же ка-
сается до вашего Фомы Фомича ...
- Ну, вот уж и вашего! Эх, брат Сергей, не суди его строго: мизантро-
пический человек - и больше ничего, болезненный! С него нельзя строго
спрашивать. Но зато какой благородный, то есть просто благороднейший из
людей! Да ведь ты сам давеча был свидетелем, просто сиял. А что фоку-
сы-то эти иногда отмачивает, так на это нечего смотреть. Ну, с кем этого
не случается?
- Помилуйте, дядюшка, напротив, с кем же это случается?
- Эх, наладил одно! Добродушия в тебе мало, Сережа; простить не уме-
ешь!..
- Ну, хорошо, дядюшка, хорошо! Оставим это. Скажите, видели вы Нас-
тасью Евграфовну?
- Эх, брат, о ней-то все дело шло. Вот что, Сережа, и, во-первых, са-
мое важное: мы все решили его завтра непременно поздравить с днем рожде-
ния, Фому-то, потому что завтра действительно его рождение. Сашурка доб-
рая девочка, но она ошибается; так-таки и пойдем всем кагалом, еще перед
обедней, пораньше. Илюша ему стихи произнесет, так что ему как будто
маслом по сердцу-то, - словом, польстит. Ах, кабы и ты его, Сережа,
вместе с нами, тут же поздравил! Он, может быть, совершенно простил бы
тебя. Как бы хорошо было, если б вы помирились! Забудь, брат, обиду, Се-
режа, ведь ты и сам его обидел ... Наидостойнейший человек!
- Дядюшка! дядюшка! - вскричал я, теряя последнее терпение, - я с ва-
ми о деле хочу говорить, а вы ... Да знаете ли вы, повторяю опять, знае-
те ли вы, что делается с Настасьей Евграфовной?
- Как же, братец, что ты! чего ты кричишь? Из-за нее-то и поднялась
давеча вся эта история. Она, впрочем, и не давеча поднялась, она давно
поднялась. Я тебе только не хотел говорить об этом заранее, чтоб тебя не
пугать, потому что они ее просто выгнать хотели, ну и от меня требовали,
чтоб я ее отослал. Можешь представить себе мое положение... Ну, да слава
богу! теперь все это уладилось. Они, видишь ли, - уж признаюсь тебе во
всем, - думали, что я сам в нее влюблен и жениться хочу; словом, стрем-
люсь к погибели, потому что действительно это было бы стремлением к по-
гибели: они это мне там объяснили... так вот, чтоб спасти меня, и реши-
лись было ее изгнать. Все это маменька, а пуще всех Анна Ниловна. Фома
покамест молчит. Но теперь я их всех разуверил и, признаюсь тебе, уже
объявил, что ты формальный ж
зать, что другие будут говорить. Они сказали, что ты молод. Ты, Сергей,
не обижайся; ведь ты и в самом деле еще молод... Так и Анна Ниловна го-
ворит...
Конечно, я был очень молод и тотчас же доказал это, закипев негодова-
нием при таких обидных условиях.
- Послушайте, дядюшка, - вскричал я, чуть не задыхаясь, - скажите мне
только одно и успокойте меня: я в настоящем сумасшедшем доме или нет?
- Ну вот, братец, уж ты сейчас и в критику! Уж и не можешь никак
утерпеть, - отвечал опечаленный дядя. - Вовсе не в сумасшедшем, а так
только, погорячились с обеих сторон. Но ведь согласись и ты, братец, как
ты-то сам вел себя? Помнишь, что ты ему отмочил, - человеку, так ска-
зать, почтенных лет?
- Такие люди не имеют почтенных лет, дядюшка.
- Ну уж это ты, брат, перескакнул! это уж вольнодумство! Я, брат, и
сам от рассудительного вольнодумства не прочь, но уж это, брат, из мерки
выскочило, то есть удивил ты меня, Сергей.
- Не сердитесь, дядюшка, я виноват, но виноват перед вами. Что же ка-
сается до вашего Фомы Фомича ...
- Ну, вот уж и вашего! Эх, брат Сергей, не суди его строго: мизантро-
пический человек - и больше ничего, болезненный! С него нельзя строго
спрашивать. Но зато какой благородный, то есть просто благороднейший из
людей! Да ведь ты сам давеча был свидетелем, просто сиял. А что фоку-
сы-то эти иногда отмачивает, так на это нечего смотреть. Ну, с кем этого
не случается?
- Помилуйте, дядюшка, напротив, с кем же это случается?
- Эх, наладил одно! Добродушия в тебе мало, Сережа; простить не уме-
ешь!..
- Ну, хорошо, дядюшка, хорошо! Оставим это. Скажите, видели вы Нас-
тасью Евграфовну?
- Эх, брат, о ней-то все дело шло. Вот что, Сережа, и, во-первых, са-
мое важное: мы все решили его завтра непременно поздравить с днем рожде-
ния, Фому-то, потому что завтра действительно его рождение. Сашурка доб-
рая девочка, но она ошибается; так-таки и пойдем всем кагалом, еще перед
обедней, пораньше. Илюша ему стихи произнесет, так что ему как будто
маслом по сердцу-то, - словом, польстит. Ах, кабы и ты его, Сережа,
вместе с нами, тут же поздравил! Он, может быть, совершенно простил бы
тебя. Как бы хорошо было, если б вы помирились! Забудь, брат, обиду, Се-
режа, ведь ты и сам его обидел ... Наидостойнейший человек!
- Дядюшка! дядюшка! - вскричал я, теряя последнее терпение, - я с ва-
ми о деле хочу говорить, а вы ... Да знаете ли вы, повторяю опять, знае-
те ли вы, что делается с Настасьей Евграфовной?
- Как же, братец, что ты! чего ты кричишь? Из-за нее-то и поднялась
давеча вся эта история. Она, впрочем, и не давеча поднялась, она давно
поднялась. Я тебе только не хотел говорить об этом заранее, чтоб тебя не
пугать, потому что они ее просто выгнать хотели, ну и от меня требовали,
чтоб я ее отослал. Можешь представить себе мое положение... Ну, да слава
богу! теперь все это уладилось. Они, видишь ли, - уж признаюсь тебе во
всем, - думали, что я сам в нее влюблен и жениться хочу; словом, стрем-
люсь к погибели, потому что действительно это было бы стремлением к по-
гибели: они это мне там объяснили... так вот, чтоб спасти меня, и реши-
лись было ее изгнать. Все это маменька, а пуще всех Анна Ниловна. Фома
покамест молчит. Но теперь я их всех разуверил и, признаюсь тебе, уже
объявил, что ты формальный ж