ждому вошедшему, ожидая хоть
какой-нибудь ласки. Но в продолжение многих лет она не добилась никакой
ласки ни от кого, кроме разве меня. За это-то она и любила меня более всех.
Не помню, каким образом появилась у нас потом в остроге и другая собака,
Белка. Третью же, Культяпку, я сам завел, принеся ее как-то с работы, еще
щенком. Белка была странное создание. Ее кто-то переехал телегой, и спина
ее была вогнута внутрь, так что когда она, бывало, бежит, то казалось
издали, что бегут двое каких-то белых животных, сращенных между собою.
Кроме того, вся она была какая-то паршивая, с гноящимися глазами; хвост был
облезший, почти весь без шерсти, и постоянно поджатый. Оскорбленная
судьбою, она, видимо, решилась смириться. Никогда-то она ни на кого не
лаяла и не ворчала, точно не смела. Жила она больше, из хлеба, за
казармами; если же увидит, бывало, кого-нибудь из наших, то тотчас же еще
за несколько шагов, в знак смирения, перекувырнется на спину: "Делай,
дескать, со мной что тебе угодно, а я, видишь, и не думаю сопротивляться".
И каждый арестант, перед которым она перекувырнется, пырнет ее, бывало,
сапогом, точно считая это непременною своею обязанностью. "Вишь, подлая!" -
говорят, бывало, арестанты. Но Белка даже и визжать не смела, и если уж
слишком пронимало ее от боли, то как-то заглушенно и жалобно выла. Точно
так же она перекувыркивалась и перед Шариком и перед всякой другой собакой,
когда выбегала по своим делам за острог. Бывало, перекувыркнется и лежит
смиренно, когда какой-нибудь большой вислоухий пес бросится на нее с рыком
и лаем. Но собаки любят смирение и покорность в себе подобных. Свирепый пес
немедленно укрощался, с некоторою задумчивостью останавливался над лежащей
перед ним вверх ногами покорной собакой и медленно с большим любопытством
начинал ее обнюхивать во всех частях тела. Что-то в это время могла думать
вся трепетавшая Белка? "А ну как, разбойник, рванет?" - вероятно, приходило
ей в голову. Но, обнюхав внимательно, пес наконец бросал ее, не находя в
ней ничего особенно любопытного. Белка тотчас же вскакивала и опять,
бывало, пускалась, ковыляя, за длинной вереницей собак, провожавших
какую-нибудь Жучку. И хоть она наверно знала, что с Жучкой ей никогда
коротко не познакомиться, а все-таки хоть издали поковылять - и то было для
ней утешением в ее несчастьях. Об чести она уже, видимо, перестала думать.
Потеряв всякую карьеру в будущем, она жила только для одного хлеба и вполне
сознавала это. Я попробовал раз ее приласкать; это было для нее так ново и
неожиданно, что она вдруг вся осела к земле, на все четыре лапы, вся
затрепетала и начала громко визжать от умиления. Из жалости я ласкал ее
часто. Зато она встречать меня не могла без визгу. Завидит издали и визжит,
визжит болезненно и слезливо. Кончилось тем, что ее за острогом на валу
разорвали собаки.
Совсем другого характера был Культяпка. Зачем я его принес из
мастерской в острог еще слепым щенком, не знаю. Мне приятно было кормить и
растить его. Шарик тотчас же принял Культяпку под свое покровительство и
спал с ним вместе. Когда Культяпка стал подрастать, то он позволял ему
кусать свои уши, рвать себя за шерсть и играть с ним, как обыкновенно
играют взрослые собаки со щенками. Странно, что Культяпка почти не рос в
вышину, а все в длину и ширину. Шерсть была на нем лохматая, какого-то
светло-мышиного цветы; одно ухо росло вниз, а другое вверх. Характера он
был пылкого и восторженного, как и всякий щенок, который
какой-нибудь ласки. Но в продолжение многих лет она не добилась никакой
ласки ни от кого, кроме разве меня. За это-то она и любила меня более всех.
Не помню, каким образом появилась у нас потом в остроге и другая собака,
Белка. Третью же, Культяпку, я сам завел, принеся ее как-то с работы, еще
щенком. Белка была странное создание. Ее кто-то переехал телегой, и спина
ее была вогнута внутрь, так что когда она, бывало, бежит, то казалось
издали, что бегут двое каких-то белых животных, сращенных между собою.
Кроме того, вся она была какая-то паршивая, с гноящимися глазами; хвост был
облезший, почти весь без шерсти, и постоянно поджатый. Оскорбленная
судьбою, она, видимо, решилась смириться. Никогда-то она ни на кого не
лаяла и не ворчала, точно не смела. Жила она больше, из хлеба, за
казармами; если же увидит, бывало, кого-нибудь из наших, то тотчас же еще
за несколько шагов, в знак смирения, перекувырнется на спину: "Делай,
дескать, со мной что тебе угодно, а я, видишь, и не думаю сопротивляться".
И каждый арестант, перед которым она перекувырнется, пырнет ее, бывало,
сапогом, точно считая это непременною своею обязанностью. "Вишь, подлая!" -
говорят, бывало, арестанты. Но Белка даже и визжать не смела, и если уж
слишком пронимало ее от боли, то как-то заглушенно и жалобно выла. Точно
так же она перекувыркивалась и перед Шариком и перед всякой другой собакой,
когда выбегала по своим делам за острог. Бывало, перекувыркнется и лежит
смиренно, когда какой-нибудь большой вислоухий пес бросится на нее с рыком
и лаем. Но собаки любят смирение и покорность в себе подобных. Свирепый пес
немедленно укрощался, с некоторою задумчивостью останавливался над лежащей
перед ним вверх ногами покорной собакой и медленно с большим любопытством
начинал ее обнюхивать во всех частях тела. Что-то в это время могла думать
вся трепетавшая Белка? "А ну как, разбойник, рванет?" - вероятно, приходило
ей в голову. Но, обнюхав внимательно, пес наконец бросал ее, не находя в
ней ничего особенно любопытного. Белка тотчас же вскакивала и опять,
бывало, пускалась, ковыляя, за длинной вереницей собак, провожавших
какую-нибудь Жучку. И хоть она наверно знала, что с Жучкой ей никогда
коротко не познакомиться, а все-таки хоть издали поковылять - и то было для
ней утешением в ее несчастьях. Об чести она уже, видимо, перестала думать.
Потеряв всякую карьеру в будущем, она жила только для одного хлеба и вполне
сознавала это. Я попробовал раз ее приласкать; это было для нее так ново и
неожиданно, что она вдруг вся осела к земле, на все четыре лапы, вся
затрепетала и начала громко визжать от умиления. Из жалости я ласкал ее
часто. Зато она встречать меня не могла без визгу. Завидит издали и визжит,
визжит болезненно и слезливо. Кончилось тем, что ее за острогом на валу
разорвали собаки.
Совсем другого характера был Культяпка. Зачем я его принес из
мастерской в острог еще слепым щенком, не знаю. Мне приятно было кормить и
растить его. Шарик тотчас же принял Культяпку под свое покровительство и
спал с ним вместе. Когда Культяпка стал подрастать, то он позволял ему
кусать свои уши, рвать себя за шерсть и играть с ним, как обыкновенно
играют взрослые собаки со щенками. Странно, что Культяпка почти не рос в
вышину, а все в длину и ширину. Шерсть была на нем лохматая, какого-то
светло-мышиного цветы; одно ухо росло вниз, а другое вверх. Характера он
был пылкого и восторженного, как и всякий щенок, который