ой. Особенно проявлялась эта грусть,
когда он оставался один. И странно, этот шумливый, веселый и рассеянный
всего еще года два тому назад человек, так славно рассказывавший такие
смешные рассказы, ничего так не любил теперь, как оставаться совершенно
один. Он намеренно оставил множество знакомств, которых даже и теперь мог
бы не оставлять, несмотря на окончательное расстройство своих денежных
обстоятельств. Правда, тут помогло тщеславие: с его мнительностию и
тщеславием нельзя было вынести прежних знакомств. Но и тщеславие его
мало-помалу стало изменяться в уединении. Оно не уменьшилось, даже -
напротив; но оно стало вырождаться в какое-то особого рода тщеславие,
которого прежде не было: стало иногда страдать уже совсем от других причин,
чем обыкновенно прежде, - от причин неожиданных и совершенно прежде
немыслимых, от причин "более высших", чем до сих пор, - "если только можно
так выразиться, если действительно есть причины высшие и низшие..." Это уже
прибавлял он сам.
Да, он дошел и до этого; он бился теперь с какими-то причинами
высшими, о которых прежде и не задумался бы. В сознании своем и по совести
он называл высшими все "причины", над которыми (к удивлению своему) никак
не мог про себя засмеяться, - чего до сих пор еще не бывало, - про себя,
разумеется; о, в обществе дело другое! Он превосходно знал, что сойдись
только обстоятельства - и назавтра же он, вслух, несмотря на все
таинственные и благоговейные решения своей совести, преспокойно отречется
от всех этих "высших причин" и сам, первый, подымет их на смех, разумеется
не признаваясь ни в чем. И это было действительно так, несмотря на
некоторую, весьма даже значительную долю независимости мысли, отвоеванную
им в последнее время у обладавших им до сих пор "низших причин". Да и
сколько раз сам он, вставая наутро с постели, начинал стыдиться своих
мыслей и чувств, пережитых в ночную бессонницу! (А он сплошь все последнее
время страдал бессонницей.) Давно уже он заметил, что становится
чрезвычайно мнителен во всем, и в важном и в мелочах, а потому и положил
было доверять себе как можно меньше. Но выдавались, однако же, факты,
которых уж никак нельзя было не признать действительно существующими. В
последнее время, иногда по ночам, его мысли и ощущения почти совсем
переменялись в сравнении с всегдашними и большею частию отнюдь не походили
на те, которые выпадали ему на первую половину дня. Это его поразило - и он
даже посоветовался с известным доктором, правда, человеком ему знакомым;
разумеется, заговорил с ним шутя. Он получил в ответ, что факт изменения и
даже раздвоения мыслей и ощущений по ночам во время бессонницы, и вообще по
ночам, есть факт всеобщий между людьми, "сильно мыслящими и сильно
чувствующими", что убеждения всей жизни иногда внезапно менялись под
меланхолическим влиянием ночи и бессонницы; вдруг ни с того ни с сего самые
роковые решения предпринимались; но что, конечно, все до известной меры - и
если, наконец, субъект уже слишком ощущает на себе эту раздвоимость, так
что дело доходит до страдания, то бесспорно это признак, что уже
образовалась болезнь; а стало быть, надо немедленно что-нибудь предпринять.
Лучше же всего изменить радикально образ жизни, изменить диету или даже
предпринять путешествие. Полезно, конечно, слабительное.
Вельчанинов дальше слушать не стал; но болезнь была ему совершенно
доказана.
"Итак, все это только болезнь, все это "высшее" одна болезнь, и больше
ничего!" - язв
когда он оставался один. И странно, этот шумливый, веселый и рассеянный
всего еще года два тому назад человек, так славно рассказывавший такие
смешные рассказы, ничего так не любил теперь, как оставаться совершенно
один. Он намеренно оставил множество знакомств, которых даже и теперь мог
бы не оставлять, несмотря на окончательное расстройство своих денежных
обстоятельств. Правда, тут помогло тщеславие: с его мнительностию и
тщеславием нельзя было вынести прежних знакомств. Но и тщеславие его
мало-помалу стало изменяться в уединении. Оно не уменьшилось, даже -
напротив; но оно стало вырождаться в какое-то особого рода тщеславие,
которого прежде не было: стало иногда страдать уже совсем от других причин,
чем обыкновенно прежде, - от причин неожиданных и совершенно прежде
немыслимых, от причин "более высших", чем до сих пор, - "если только можно
так выразиться, если действительно есть причины высшие и низшие..." Это уже
прибавлял он сам.
Да, он дошел и до этого; он бился теперь с какими-то причинами
высшими, о которых прежде и не задумался бы. В сознании своем и по совести
он называл высшими все "причины", над которыми (к удивлению своему) никак
не мог про себя засмеяться, - чего до сих пор еще не бывало, - про себя,
разумеется; о, в обществе дело другое! Он превосходно знал, что сойдись
только обстоятельства - и назавтра же он, вслух, несмотря на все
таинственные и благоговейные решения своей совести, преспокойно отречется
от всех этих "высших причин" и сам, первый, подымет их на смех, разумеется
не признаваясь ни в чем. И это было действительно так, несмотря на
некоторую, весьма даже значительную долю независимости мысли, отвоеванную
им в последнее время у обладавших им до сих пор "низших причин". Да и
сколько раз сам он, вставая наутро с постели, начинал стыдиться своих
мыслей и чувств, пережитых в ночную бессонницу! (А он сплошь все последнее
время страдал бессонницей.) Давно уже он заметил, что становится
чрезвычайно мнителен во всем, и в важном и в мелочах, а потому и положил
было доверять себе как можно меньше. Но выдавались, однако же, факты,
которых уж никак нельзя было не признать действительно существующими. В
последнее время, иногда по ночам, его мысли и ощущения почти совсем
переменялись в сравнении с всегдашними и большею частию отнюдь не походили
на те, которые выпадали ему на первую половину дня. Это его поразило - и он
даже посоветовался с известным доктором, правда, человеком ему знакомым;
разумеется, заговорил с ним шутя. Он получил в ответ, что факт изменения и
даже раздвоения мыслей и ощущений по ночам во время бессонницы, и вообще по
ночам, есть факт всеобщий между людьми, "сильно мыслящими и сильно
чувствующими", что убеждения всей жизни иногда внезапно менялись под
меланхолическим влиянием ночи и бессонницы; вдруг ни с того ни с сего самые
роковые решения предпринимались; но что, конечно, все до известной меры - и
если, наконец, субъект уже слишком ощущает на себе эту раздвоимость, так
что дело доходит до страдания, то бесспорно это признак, что уже
образовалась болезнь; а стало быть, надо немедленно что-нибудь предпринять.
Лучше же всего изменить радикально образ жизни, изменить диету или даже
предпринять путешествие. Полезно, конечно, слабительное.
Вельчанинов дальше слушать не стал; но болезнь была ему совершенно
доказана.
"Итак, все это только болезнь, все это "высшее" одна болезнь, и больше
ничего!" - язв