дь
запоминающееся, мы почти всегда повторяем это в разговоре с другими, не важно, глупые это
слова или умные. К сожалению, наш ум - такой же симулятор, как кожаный
мешок-хуеуловитель у нас под хвостом. Это не настоящий "орган мысли" - оно нам ни к
чему. Мыслят пускай люди во время своего героического слалома из известного места в
могилу. Лисий ум - просто теннисная ракетка, позволяющая сколь угодно долго отбивать
мячик разговора на любую тему. Мы возвращаем людям взятые у них напрокат суждения -
отражая их под другим углом, подкручивая, пуская свечой вверх.
Скромно замечу, что моя симуляция почти всегда выходит лучше оригинала. Если
продолжить теннисную аналогию, я качественно поднимаю любой трудный мяч. Правда, у
людей в головах все мячи трудные. Непонятно здесь вот что - кто эти мячи подает? Кто-то из
людей? Или подающего надо искать совсем в другом месте, которое и не место вовсе?
Надо подождать, пока у меня состоится разговор на эту тему с каким-нибудь умным
человеком. Тогда посмотрим, куда я загоню мяч. Вот так, кстати, я узнаю истину уже больше
тысячи лет.
Пока я додумывала эту мысль, он успел снять с меня маечку. Я не сопротивлялась, только
страдальчески подняла кончики бровей, как маленькая балеринка, которую по дороге в
филармонию уже не в первый раз насилует большой рыжий эсэсовец. Что делать, товарищи,
оккупация...
Правда, сегодня балеринка подготовилась к встрече. На мне было белье - кружевные
белые трусики, в которых я ножницами вырезала дырку для хвоста, и три одинаковых
кружевных бюстгальтера-бикини нулевого размера. Двум нижним нечего было поддерживать,
но они чуть впивались в тело и сами создавали себе небольшое содержимое. Я, конечно, не
планировала подстроиться под волчьи запросы. Это была постмодернистская ирония по поводу
происходящего, вариация на тему Зверя, о котором он столько говорил во время нашей
прошлой встречи.
Я не знала, понравится ли ему моя шутка, и немного волновалась. Она ему понравилась.
Причем настолько, что с ним началась трансформация.
Теперь я была не так испугана и рассмотрела происходящее лучше. Сначала наружу
выпрыгнул серый лохматый хвост. Выглядело это довольно сексуально - как будто
распрямилась пружина, которую он больше не мог удерживать внутри своего позвоночника.
Затем его тело выгнулось, а хвост и голова дернулись друг к другу, словно концы лука,
стянутые невидимой тетивой. А потом он оброс шерстью.
Слово "оброс" здесь не вполне подходит. Скорее его китель и брюки рассыпались в
шерсть - как если бы погоны и лампасы были нарисованы гуашью на слипшейся мокрой
шкуре, которая вдруг высохла и расслоилась на волоски.
Одновременно с этим он каким-то очень естественным образом надулся и вырос. В
природе таких больших волков не бывает, он скорее походил на медведя, которому удалось
похудеть. Но его тело было настоящим, физическим и плотным - я ощутила его вес, когда он
оперся лапой на мою руку: она глубоко ушла в диван.
- Раздавишь, волчина, - пискнула я, и он убрал лапу.
Его, видимо, возбуждало ощущение собственной силы и моей слабости. Склонив надо
мной свою чудовищную пасть (его дыхание было горячим, но свежим, как у младенца), он по
очереди перекусил все три моих бюстгальтера, оттягивая их жуткими волосатыми пальцами.
У меня каждый раз сердце обливалось кровью, так близко щелкали его зубы. Они были
острыми как бритвы - непонятно, зачем он держал на столе этот
запоминающееся, мы почти всегда повторяем это в разговоре с другими, не важно, глупые это
слова или умные. К сожалению, наш ум - такой же симулятор, как кожаный
мешок-хуеуловитель у нас под хвостом. Это не настоящий "орган мысли" - оно нам ни к
чему. Мыслят пускай люди во время своего героического слалома из известного места в
могилу. Лисий ум - просто теннисная ракетка, позволяющая сколь угодно долго отбивать
мячик разговора на любую тему. Мы возвращаем людям взятые у них напрокат суждения -
отражая их под другим углом, подкручивая, пуская свечой вверх.
Скромно замечу, что моя симуляция почти всегда выходит лучше оригинала. Если
продолжить теннисную аналогию, я качественно поднимаю любой трудный мяч. Правда, у
людей в головах все мячи трудные. Непонятно здесь вот что - кто эти мячи подает? Кто-то из
людей? Или подающего надо искать совсем в другом месте, которое и не место вовсе?
Надо подождать, пока у меня состоится разговор на эту тему с каким-нибудь умным
человеком. Тогда посмотрим, куда я загоню мяч. Вот так, кстати, я узнаю истину уже больше
тысячи лет.
Пока я додумывала эту мысль, он успел снять с меня маечку. Я не сопротивлялась, только
страдальчески подняла кончики бровей, как маленькая балеринка, которую по дороге в
филармонию уже не в первый раз насилует большой рыжий эсэсовец. Что делать, товарищи,
оккупация...
Правда, сегодня балеринка подготовилась к встрече. На мне было белье - кружевные
белые трусики, в которых я ножницами вырезала дырку для хвоста, и три одинаковых
кружевных бюстгальтера-бикини нулевого размера. Двум нижним нечего было поддерживать,
но они чуть впивались в тело и сами создавали себе небольшое содержимое. Я, конечно, не
планировала подстроиться под волчьи запросы. Это была постмодернистская ирония по поводу
происходящего, вариация на тему Зверя, о котором он столько говорил во время нашей
прошлой встречи.
Я не знала, понравится ли ему моя шутка, и немного волновалась. Она ему понравилась.
Причем настолько, что с ним началась трансформация.
Теперь я была не так испугана и рассмотрела происходящее лучше. Сначала наружу
выпрыгнул серый лохматый хвост. Выглядело это довольно сексуально - как будто
распрямилась пружина, которую он больше не мог удерживать внутри своего позвоночника.
Затем его тело выгнулось, а хвост и голова дернулись друг к другу, словно концы лука,
стянутые невидимой тетивой. А потом он оброс шерстью.
Слово "оброс" здесь не вполне подходит. Скорее его китель и брюки рассыпались в
шерсть - как если бы погоны и лампасы были нарисованы гуашью на слипшейся мокрой
шкуре, которая вдруг высохла и расслоилась на волоски.
Одновременно с этим он каким-то очень естественным образом надулся и вырос. В
природе таких больших волков не бывает, он скорее походил на медведя, которому удалось
похудеть. Но его тело было настоящим, физическим и плотным - я ощутила его вес, когда он
оперся лапой на мою руку: она глубоко ушла в диван.
- Раздавишь, волчина, - пискнула я, и он убрал лапу.
Его, видимо, возбуждало ощущение собственной силы и моей слабости. Склонив надо
мной свою чудовищную пасть (его дыхание было горячим, но свежим, как у младенца), он по
очереди перекусил все три моих бюстгальтера, оттягивая их жуткими волосатыми пальцами.
У меня каждый раз сердце обливалось кровью, так близко щелкали его зубы. Они были
острыми как бритвы - непонятно, зачем он держал на столе этот