шел в вестибюль и — кошмар! Там стоит и радостно улыбается мне Марта Велдре — актриса, которая играла жену судьи! (Имя вымышленное.)
Она знакомит меня с мужем, родителями, подругами и приглашает после просмотра к себе домой на ужин, который они устраивают в честь ее дебюта в кино.
“Забыли ей сообщить, что ее нет в фильме! Свинство!”
Что делать? Я набрался смелости, отвел Марту в сторонку и сознался, что ее эпизода в фильме не будет. И объяснил почему.
У нее задрожали губы, и она сказала:
— Разве трудно было мне позвонить и сказать?! Я пригласила друзей, родителей, весь театр! Что я им скажу? Что меня выкинули, потому что моя сцена задерживает какой-то ритм?! Кто поверит! Все скажут, что я плохо играла. Большое спасибо вам, Георгий Николаевич!
Она хотела убежать. Но я задержал ее и обещал, что скажу со сцены, что эпизод, в котором она снималась, мы вырезали не по доброй воле, а нас заставили его убрать в Госкино по идеологическим соображениям.
Когда мы с директором Дома кино вышли на сцену, Марта и ее муж сидели в последнем ряду, у выхода. Директор представил меня и я, после обычной преамбулы, сказал, что в нашем фильме снималась замечательная актриса Марта Велдре, которая присутствует в зале!
Аплодисменты.
А далее я, как и обещал, сказал, что Марта сыграла роль великолепно, но, к сожалению, эпизод, в котором она снялась, Госкино велело вырезать — по идеологическим соображениям.
В зале недовольный гул.
— Почему? — спросил кто-то.
Я неопределенно пожал плечами. (Трудно было что-то придумать.)
Муж зашептал что-то на ухо Марте. Она подняла руку и спросила:
— Можно я скажу?
— Конечно, Марта.
Марта встала и сообщила:
— В том эпизоде я целовала руку актеру Владимиру Басову, который играл отца Гекльберри Финна. И они решили, что это символ!
— Какой символ? — спросили из зала.
Марта посмотрела на мужа. Тот снова зашептал что-то.
— Сейчас Бруно скажет. Бруно скажи сам! — обратилась Марта к мужу.
И Бруно, не поднимаясь, хорошо поставленным голосом произнес:
— Прибалтийская женщина целует руку пьяному русскому — разве это не есть символ могучей и кипучей советской действительности?!
В зале наступила мертвая тишина.
“Сейчас этот Бруно наговорит мне — лет на пять по пятьдесят восьмой
статье!” — понял я.
И объявил:
— А теперь, товарищи, давайте предоставим слово экрану!
Когда вернулся в Москву, мама сказала, что меня с утра разыскивал министр.
Я позвонил ему.
— Ты чего из себя Солженицына строишь? — сердито спросил министр.
“Уже донесли!”.
— Ты, вот что. Ты сцену, где эта баба Басову руку целует, выкинь к такой-то матери! Не нужна она! Вот тут и Брюшкина (редактор Госкино) говорит, что без этой сцены картина только лучше будет. Так что давай, выкидывай!
— Ладно, выкину, — первый раз в жизни я не стал спорить, а сразу же согласился.
Чужой праздник жизни
В первой книжке я писал, что фильм “Совсем пропащий” в семьдесят третьем году был приглашен на Каннский фестиваль, но его туда не повезли, — сказали, что он еще не готов. Повезли какой-то другой. А меня с фильмом послали в Канны на следующий, 1974 год, когда фестиваль пригласил фильм Тарковского “Зеркало”. Я об этом узнал, когда прилетел в Канны: в аэропорту меня спросили, почему приехал я, а не Тарковский, и мне сразу же очень захотелось улететь. Но тогда
Она знакомит меня с мужем, родителями, подругами и приглашает после просмотра к себе домой на ужин, который они устраивают в честь ее дебюта в кино.
“Забыли ей сообщить, что ее нет в фильме! Свинство!”
Что делать? Я набрался смелости, отвел Марту в сторонку и сознался, что ее эпизода в фильме не будет. И объяснил почему.
У нее задрожали губы, и она сказала:
— Разве трудно было мне позвонить и сказать?! Я пригласила друзей, родителей, весь театр! Что я им скажу? Что меня выкинули, потому что моя сцена задерживает какой-то ритм?! Кто поверит! Все скажут, что я плохо играла. Большое спасибо вам, Георгий Николаевич!
Она хотела убежать. Но я задержал ее и обещал, что скажу со сцены, что эпизод, в котором она снималась, мы вырезали не по доброй воле, а нас заставили его убрать в Госкино по идеологическим соображениям.
Когда мы с директором Дома кино вышли на сцену, Марта и ее муж сидели в последнем ряду, у выхода. Директор представил меня и я, после обычной преамбулы, сказал, что в нашем фильме снималась замечательная актриса Марта Велдре, которая присутствует в зале!
Аплодисменты.
А далее я, как и обещал, сказал, что Марта сыграла роль великолепно, но, к сожалению, эпизод, в котором она снялась, Госкино велело вырезать — по идеологическим соображениям.
В зале недовольный гул.
— Почему? — спросил кто-то.
Я неопределенно пожал плечами. (Трудно было что-то придумать.)
Муж зашептал что-то на ухо Марте. Она подняла руку и спросила:
— Можно я скажу?
— Конечно, Марта.
Марта встала и сообщила:
— В том эпизоде я целовала руку актеру Владимиру Басову, который играл отца Гекльберри Финна. И они решили, что это символ!
— Какой символ? — спросили из зала.
Марта посмотрела на мужа. Тот снова зашептал что-то.
— Сейчас Бруно скажет. Бруно скажи сам! — обратилась Марта к мужу.
И Бруно, не поднимаясь, хорошо поставленным голосом произнес:
— Прибалтийская женщина целует руку пьяному русскому — разве это не есть символ могучей и кипучей советской действительности?!
В зале наступила мертвая тишина.
“Сейчас этот Бруно наговорит мне — лет на пять по пятьдесят восьмой
статье!” — понял я.
И объявил:
— А теперь, товарищи, давайте предоставим слово экрану!
Когда вернулся в Москву, мама сказала, что меня с утра разыскивал министр.
Я позвонил ему.
— Ты чего из себя Солженицына строишь? — сердито спросил министр.
“Уже донесли!”.
— Ты, вот что. Ты сцену, где эта баба Басову руку целует, выкинь к такой-то матери! Не нужна она! Вот тут и Брюшкина (редактор Госкино) говорит, что без этой сцены картина только лучше будет. Так что давай, выкидывай!
— Ладно, выкину, — первый раз в жизни я не стал спорить, а сразу же согласился.
Чужой праздник жизни
В первой книжке я писал, что фильм “Совсем пропащий” в семьдесят третьем году был приглашен на Каннский фестиваль, но его туда не повезли, — сказали, что он еще не готов. Повезли какой-то другой. А меня с фильмом послали в Канны на следующий, 1974 год, когда фестиваль пригласил фильм Тарковского “Зеркало”. Я об этом узнал, когда прилетел в Канны: в аэропорту меня спросили, почему приехал я, а не Тарковский, и мне сразу же очень захотелось улететь. Но тогда