..
Дверь отворила маленькая, очень порочная на вид горничная
на тонких качающихся каблучках. Быстро скинув шинель и
отстегнув шашку, бросив фуражку на подзеркальник и немного
взбив волосы, вошел, позванивая шпорами, в небольшую, тесную от
излишества будуарной мебели комнату. И тотчас вошла и она, тоже
покачиваясь на каблучках туфель без задка, на босу ногу с
розовыми пятками, -- длинная, волнистая, в узком и пестром, как
серая змея, капоте с висящими, разрезанными до плеча рукавами.
Длинны были и несколько раскосые глаза ее. В длинной бледной
руке дымилась папироса в длинном янтарном мундштуке.
Целуя ее левую руку, он щелкнул каблуками:
-- Прости, ради Бога, задержался не по своей вине...
Она посмотрела с высоты своего роста на мокрый глянец его
коротких, мелко курчавых волос, на блестящие глаза,
почувствовала его винный запах:
-- Вина давно известная...
И села на шелковый пуф, взяв левой рукой под локоть
правую, высоко держа поднятую папиросу, положив нога на ногу и
выше колена раскрыв боковой разрез капота. Он сел напротив на
шелковое канапе, вытягивая из кармана брюк портсигар:
-- Понимаешь, какая вышла история...
-- Понимаю, понимаю...
Он быстро и ловко закурил, помахал горящей спичкой и
бросил ее в пепельницу на восточном столике возле пуфа,
усаживаясь поудобней и глядя с обычным неумеренным восхищением
на ее голое колено в разрезе капота:
-- Ну, прекрасно, не хочешь слушать, не надо... Программа
нынешнего вечера: хочешь поехать в Купеческий сад? Там нынче
какая-то "Японская ночь" -- знаешь, эти фонарики, на эстраде
гейши, "за красу я получила первый приз..."
Она покачала головой:
-- Никаких программ. Я нынче сижу дома.
-- Как хочешь. И это не плохо.
Она повела глазами по комнате:
-- Милый мой, это наше последнее свидание.
Он весело изумился:
-- То есть как это последнее?
-- А так.
У него еще веселей заиграли глаза:
-- Позволь, позволь, это забавно!
-- Я ничуть не забавляюсь.
-- Прекрасно. Но все-таки интересно знать, что сей сон
значит? Яка така удруг закавыка, как говорит наш вахмистр?
-- Как говорят вахмистры, меня мало интересует. И я, по
правде сказать, не совсем понимаю, чего ты веселишься.
-- Веселюсь, как всегда, когда тебя вижу.
-- Это очень мило, но на этот раз не совсем кстати.
-- Однако, черт возьми, я все-таки ничего не понимаю! Что
случилось?
-- Случилось то, о чем я должна была сказать тебе уже
давно. Я возвращаюсь к нему. Наш разрыв был ошибкой.
-- Мамочки мои! Да ты это серьезно?
-- Совершенно серьезно. Я была преступно виновата перед
ним. Но он все готов простить, забыть.
-- Ка-акое великодушие!
-- Не паясничай. Я виделась с ним еще Великим постом...
-- То есть тайком от меня и продолжая...
-- Что продолжая? Понимаю, но все равно... Я виделась с
ним, -- и, разумеется, тайком, не желая тебе же причинять
страдание, -- и тогда же поняла, что никогда не переставала
любить его.
Он сощурил глаза, жуя мундштук папиросы:
-- То есть его деньги?
-- Он не богаче тебя. И что мне ваши деньги! Если б я
захотела...
-- Прости, так говорят только кокотки.
-- А кто ж я, как не кокотка? Разве я на свои, а не на
твои деньги живу?
Он пробормотал офицерской скороговоркой
Дверь отворила маленькая, очень порочная на вид горничная
на тонких качающихся каблучках. Быстро скинув шинель и
отстегнув шашку, бросив фуражку на подзеркальник и немного
взбив волосы, вошел, позванивая шпорами, в небольшую, тесную от
излишества будуарной мебели комнату. И тотчас вошла и она, тоже
покачиваясь на каблучках туфель без задка, на босу ногу с
розовыми пятками, -- длинная, волнистая, в узком и пестром, как
серая змея, капоте с висящими, разрезанными до плеча рукавами.
Длинны были и несколько раскосые глаза ее. В длинной бледной
руке дымилась папироса в длинном янтарном мундштуке.
Целуя ее левую руку, он щелкнул каблуками:
-- Прости, ради Бога, задержался не по своей вине...
Она посмотрела с высоты своего роста на мокрый глянец его
коротких, мелко курчавых волос, на блестящие глаза,
почувствовала его винный запах:
-- Вина давно известная...
И села на шелковый пуф, взяв левой рукой под локоть
правую, высоко держа поднятую папиросу, положив нога на ногу и
выше колена раскрыв боковой разрез капота. Он сел напротив на
шелковое канапе, вытягивая из кармана брюк портсигар:
-- Понимаешь, какая вышла история...
-- Понимаю, понимаю...
Он быстро и ловко закурил, помахал горящей спичкой и
бросил ее в пепельницу на восточном столике возле пуфа,
усаживаясь поудобней и глядя с обычным неумеренным восхищением
на ее голое колено в разрезе капота:
-- Ну, прекрасно, не хочешь слушать, не надо... Программа
нынешнего вечера: хочешь поехать в Купеческий сад? Там нынче
какая-то "Японская ночь" -- знаешь, эти фонарики, на эстраде
гейши, "за красу я получила первый приз..."
Она покачала головой:
-- Никаких программ. Я нынче сижу дома.
-- Как хочешь. И это не плохо.
Она повела глазами по комнате:
-- Милый мой, это наше последнее свидание.
Он весело изумился:
-- То есть как это последнее?
-- А так.
У него еще веселей заиграли глаза:
-- Позволь, позволь, это забавно!
-- Я ничуть не забавляюсь.
-- Прекрасно. Но все-таки интересно знать, что сей сон
значит? Яка така удруг закавыка, как говорит наш вахмистр?
-- Как говорят вахмистры, меня мало интересует. И я, по
правде сказать, не совсем понимаю, чего ты веселишься.
-- Веселюсь, как всегда, когда тебя вижу.
-- Это очень мило, но на этот раз не совсем кстати.
-- Однако, черт возьми, я все-таки ничего не понимаю! Что
случилось?
-- Случилось то, о чем я должна была сказать тебе уже
давно. Я возвращаюсь к нему. Наш разрыв был ошибкой.
-- Мамочки мои! Да ты это серьезно?
-- Совершенно серьезно. Я была преступно виновата перед
ним. Но он все готов простить, забыть.
-- Ка-акое великодушие!
-- Не паясничай. Я виделась с ним еще Великим постом...
-- То есть тайком от меня и продолжая...
-- Что продолжая? Понимаю, но все равно... Я виделась с
ним, -- и, разумеется, тайком, не желая тебе же причинять
страдание, -- и тогда же поняла, что никогда не переставала
любить его.
Он сощурил глаза, жуя мундштук папиросы:
-- То есть его деньги?
-- Он не богаче тебя. И что мне ваши деньги! Если б я
захотела...
-- Прости, так говорят только кокотки.
-- А кто ж я, как не кокотка? Разве я на свои, а не на
твои деньги живу?
Он пробормотал офицерской скороговоркой