и успели заехать куда-то по делам, потом
Штольц захватил с собой обедать одного золотопромышленника, потом поехали к
этому последнему на дачу пить чай, застали большое общество, и Обломов из
совершенного уединения вдруг очутился в толпе людей. Воротились они домой к
поздней ночи.
На другой, на третий день опять, и целая неделя промелькнула
незаметно. Обломов протестовал, жаловался, спорил, но был увлекаем и
сопутствовал другу своему всюду.
Однажды, возвратясь откуда-то поздно, он особенно восстал против этой
суеты.
- Целые дни, - ворчал Обломов, надевая халат, - не снимаешь сапог:
ноги так и зудят! Не нравится мне эта ваша петербургская жизнь! - продолжал
он, ложась на диван.
- Какая же тебе нравится? - спросил Штольц.
- Не такая, как здесь.
- Что ж здесь именно так не понравилось?
- Все, вечная беготня взапуски, вечная игра дрянных страстишек,
особенно жадности, перебиванья друг у друга дороги, сплетни, пересуды,
щелчки друг другу, это оглядывание с ног до головы; послушаешь, о чем
говорят, так голова закружился, одуреешь. Кажется, люди на взгляд такие
умные, с таким достоинством на лице, только и слышишь: "Этому дали то, тот
получил аренду". - "Помилуйте, за что?" - кричит кто-нибудь. "Этот
проигрался вчера в клубе; тот берет триста тысяч!" Скука, скука, скука!..
Где же тут человек? Где его целость? Куда он скрылся, как разменялся на
всякую мелочь?
- Что-нибудь да должно же занимать свет и общество, - сказал Штольц, -
у всякого свои интересы. На то жизнь...
- Свет, общество! Ты, верно, нарочно, Андрей, посылаешь меня в этот
свет и общество, чтоб отбить больше охоту быть там. Жизнь: хороша жизнь!
Чего там искать? интересов ума, сердца? Ты посмотри, где центр, около
которого вращается все это: нет его, нет ничего глубокого, задевающего за
живое. Все это мертвецы, спящие люди, хуже меня, эти члены света и
общества! Что водит их в жизни? Вот они не лежат, а снуют каждый день, как
мухи, взад и вперед, а что толку? Войдешь в залу и не налюбуешься, как
симметрически рассажены гости, как смирно и глубокомысленно сидят - за
картами. Нечего сказать, славная задача жизни! Отличный пример для ищущего
движения ума! Разве это не мертвецы? Разве не спят они всю жизнь сидя? Чем
я виноватее их, лежа у себя дома и не заражая головы тройками и валетами?
- Это все старое, об этом тысячу раз говорили, - заметил Штольц. - Нет
ли чего поновее?
- А наша лучшая молодежь, что она делает? Разве не спит, ходя,
разъезжая по Невскому, танцуя? Ежедневная пустая перетасовка дней! А
посмотри, с какою гордостью и неведомым достоинством, отталкивающим
взглядом смотрят, кто не так одет, как они, не носят их имени и звания. И
воображают несчастные, что еще они выше толпы: "Мы-де служим, где, кроме
нас, никто не служит; мы в первом ряду кресел, мы на бале у князя N, куда
только нас пускают"... А сойдутся между собой, перепьются и подерутся,
точно дикие! Разве это живые, не спящие люди? Да не одна молодежь: посмотри
на взрослых. Собираются, кормят друг друга, ни радушия.. ни доброты, ни
взаимного влечения! Собираются на обед, на вечер, как в должность, без
веселья, холодно, чтоб похвастать поваром, салоном, и потом под рукой
осмеять, подставить ногу один другому. Третьего дня, за обедом, я не знал,
куда смотреть, хоть под стол залезть, когда началось терзание репутаций
отсутствующих: "Тот глуп, этот низок, другой вор, третий смешон" -
настоящая
Штольц захватил с собой обедать одного золотопромышленника, потом поехали к
этому последнему на дачу пить чай, застали большое общество, и Обломов из
совершенного уединения вдруг очутился в толпе людей. Воротились они домой к
поздней ночи.
На другой, на третий день опять, и целая неделя промелькнула
незаметно. Обломов протестовал, жаловался, спорил, но был увлекаем и
сопутствовал другу своему всюду.
Однажды, возвратясь откуда-то поздно, он особенно восстал против этой
суеты.
- Целые дни, - ворчал Обломов, надевая халат, - не снимаешь сапог:
ноги так и зудят! Не нравится мне эта ваша петербургская жизнь! - продолжал
он, ложась на диван.
- Какая же тебе нравится? - спросил Штольц.
- Не такая, как здесь.
- Что ж здесь именно так не понравилось?
- Все, вечная беготня взапуски, вечная игра дрянных страстишек,
особенно жадности, перебиванья друг у друга дороги, сплетни, пересуды,
щелчки друг другу, это оглядывание с ног до головы; послушаешь, о чем
говорят, так голова закружился, одуреешь. Кажется, люди на взгляд такие
умные, с таким достоинством на лице, только и слышишь: "Этому дали то, тот
получил аренду". - "Помилуйте, за что?" - кричит кто-нибудь. "Этот
проигрался вчера в клубе; тот берет триста тысяч!" Скука, скука, скука!..
Где же тут человек? Где его целость? Куда он скрылся, как разменялся на
всякую мелочь?
- Что-нибудь да должно же занимать свет и общество, - сказал Штольц, -
у всякого свои интересы. На то жизнь...
- Свет, общество! Ты, верно, нарочно, Андрей, посылаешь меня в этот
свет и общество, чтоб отбить больше охоту быть там. Жизнь: хороша жизнь!
Чего там искать? интересов ума, сердца? Ты посмотри, где центр, около
которого вращается все это: нет его, нет ничего глубокого, задевающего за
живое. Все это мертвецы, спящие люди, хуже меня, эти члены света и
общества! Что водит их в жизни? Вот они не лежат, а снуют каждый день, как
мухи, взад и вперед, а что толку? Войдешь в залу и не налюбуешься, как
симметрически рассажены гости, как смирно и глубокомысленно сидят - за
картами. Нечего сказать, славная задача жизни! Отличный пример для ищущего
движения ума! Разве это не мертвецы? Разве не спят они всю жизнь сидя? Чем
я виноватее их, лежа у себя дома и не заражая головы тройками и валетами?
- Это все старое, об этом тысячу раз говорили, - заметил Штольц. - Нет
ли чего поновее?
- А наша лучшая молодежь, что она делает? Разве не спит, ходя,
разъезжая по Невскому, танцуя? Ежедневная пустая перетасовка дней! А
посмотри, с какою гордостью и неведомым достоинством, отталкивающим
взглядом смотрят, кто не так одет, как они, не носят их имени и звания. И
воображают несчастные, что еще они выше толпы: "Мы-де служим, где, кроме
нас, никто не служит; мы в первом ряду кресел, мы на бале у князя N, куда
только нас пускают"... А сойдутся между собой, перепьются и подерутся,
точно дикие! Разве это живые, не спящие люди? Да не одна молодежь: посмотри
на взрослых. Собираются, кормят друг друга, ни радушия.. ни доброты, ни
взаимного влечения! Собираются на обед, на вечер, как в должность, без
веселья, холодно, чтоб похвастать поваром, салоном, и потом под рукой
осмеять, подставить ногу один другому. Третьего дня, за обедом, я не знал,
куда смотреть, хоть под стол залезть, когда началось терзание репутаций
отсутствующих: "Тот глуп, этот низок, другой вор, третий смешон" -
настоящая