человеческих скорбей. Он горько в глубине души плакал в иную пору
над бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания, и
тоску, и стремление куда-то вдаль, туда, вероятно, в тот мир, куда увлекал
его бывало Штольц.
Сладкие слезы потекут по щекам его...
Случается и то, что он исполнится презрением к людскому пороку, ко
лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорится желанием указать
человеку на его язвы, и вдруг загораются в нем мысли, ходят и гуляют в
голове, как волны в море, потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в
нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, намерения преображаются в
стремления: он, движимый нравственною силою, в одну минуту быстро изменит
две-три позы, с блистающими глазами привстанет до половины на постели,
протянет руку и вдохновенно озирается кругом... Вот-вот стремление
осуществится, обратится в подвиг... и тогда, господи! Каких чудес, каких
благих последствий могли бы ожидать от такого высокого усилия!..
Но, смотришь, промелькнет утро, день уже клонится к вечеру, а с ним
клонятся к покою и утомленные силы Обломова: бури и волнения смиряются в
душе, голова отрезвляется от дум, кровь медленнее пробирается по жилам.
Обломов тихо, задумчиво переворачивается на спину и, устремив печальный
взгляд в окно, к небу, с грустью провожает глазами солнце, великолепно
садящееся за чей-то четырехэтажный дом.
И сколько, сколько раз он провожал так солнечный закат!
Наутро опять жизнь, опять волнения, мечты! Он любит вообразить себя
иногда каким-нибудь непобедимым полководцем, перед которым не только
Наполеон, но и Еруслан Лазаревич ничего не значит; выдумает войну и причину
ее: у него хлынут, например, народы из Африки в Европу, или устроит он
новые крестовые походы и воюет, решает участь народов, разоряет города,
щадит, казнит, оказывает подвиги добра и великодушия.
Или изберет он арену мыслителя, великого художника: все поклоняются
ему; он пожинает лавры; толпа гоняется за ним, восклицая: "Посмотрите,
посмотрите, вот идет Обломов, наш знаменитый Илья Ильич!"
В горькие минуты он страдает от забот, перевертывается с боку на бок,
ляжет лицом вниз, иногда даже совсем потеряется; тогда он встанет с постели
на колена и начнет молиться жарко, усердно, умоляя небо отвратить
как-нибудь угрожающую бурю.
Потом, сдав попечение о своей участи небесам, делается покоен и
равнодушен ко всему на свете, а буря там как себе хочет.
Так пускал он в ход свои нравственные силы, так волновался часто по
целым дням, и только тогда разве очнется с глубоким вздохом от обаятельной
мечты или от мучительной заботы, когда день склонится к вечеру и солнце
огромным шаром станет великолепно опускаться за четырехэтажный дом.
Тогда он опять проводит его задумчивым взглядом и печальной улыбкой и
мирно опочиет от волнений.
Никто не знал и не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: все
думали, что Обломов так себе, только лежит да кушает на здоровье, и что
больше от него нечего ждать; что едва ли у него вяжутся и мысли в голове.
Так о нем и толковали везде, где его знали.
О способностях его, об его внутренней вулканической работе пылкой
головы, гуманного сердца знал подробно и мог свидетельствовать Штольц, но
Штольца почти никогда не было в Петербурге.
Один Захар, обращающийся всю жизнь около своего барина, знал еще
подробнее весь его внутренний быт; но он был убежден, что они с барином
дело
над бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания, и
тоску, и стремление куда-то вдаль, туда, вероятно, в тот мир, куда увлекал
его бывало Штольц.
Сладкие слезы потекут по щекам его...
Случается и то, что он исполнится презрением к людскому пороку, ко
лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорится желанием указать
человеку на его язвы, и вдруг загораются в нем мысли, ходят и гуляют в
голове, как волны в море, потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в
нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, намерения преображаются в
стремления: он, движимый нравственною силою, в одну минуту быстро изменит
две-три позы, с блистающими глазами привстанет до половины на постели,
протянет руку и вдохновенно озирается кругом... Вот-вот стремление
осуществится, обратится в подвиг... и тогда, господи! Каких чудес, каких
благих последствий могли бы ожидать от такого высокого усилия!..
Но, смотришь, промелькнет утро, день уже клонится к вечеру, а с ним
клонятся к покою и утомленные силы Обломова: бури и волнения смиряются в
душе, голова отрезвляется от дум, кровь медленнее пробирается по жилам.
Обломов тихо, задумчиво переворачивается на спину и, устремив печальный
взгляд в окно, к небу, с грустью провожает глазами солнце, великолепно
садящееся за чей-то четырехэтажный дом.
И сколько, сколько раз он провожал так солнечный закат!
Наутро опять жизнь, опять волнения, мечты! Он любит вообразить себя
иногда каким-нибудь непобедимым полководцем, перед которым не только
Наполеон, но и Еруслан Лазаревич ничего не значит; выдумает войну и причину
ее: у него хлынут, например, народы из Африки в Европу, или устроит он
новые крестовые походы и воюет, решает участь народов, разоряет города,
щадит, казнит, оказывает подвиги добра и великодушия.
Или изберет он арену мыслителя, великого художника: все поклоняются
ему; он пожинает лавры; толпа гоняется за ним, восклицая: "Посмотрите,
посмотрите, вот идет Обломов, наш знаменитый Илья Ильич!"
В горькие минуты он страдает от забот, перевертывается с боку на бок,
ляжет лицом вниз, иногда даже совсем потеряется; тогда он встанет с постели
на колена и начнет молиться жарко, усердно, умоляя небо отвратить
как-нибудь угрожающую бурю.
Потом, сдав попечение о своей участи небесам, делается покоен и
равнодушен ко всему на свете, а буря там как себе хочет.
Так пускал он в ход свои нравственные силы, так волновался часто по
целым дням, и только тогда разве очнется с глубоким вздохом от обаятельной
мечты или от мучительной заботы, когда день склонится к вечеру и солнце
огромным шаром станет великолепно опускаться за четырехэтажный дом.
Тогда он опять проводит его задумчивым взглядом и печальной улыбкой и
мирно опочиет от волнений.
Никто не знал и не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: все
думали, что Обломов так себе, только лежит да кушает на здоровье, и что
больше от него нечего ждать; что едва ли у него вяжутся и мысли в голове.
Так о нем и толковали везде, где его знали.
О способностях его, об его внутренней вулканической работе пылкой
головы, гуманного сердца знал подробно и мог свидетельствовать Штольц, но
Штольца почти никогда не было в Петербурге.
Один Захар, обращающийся всю жизнь около своего барина, знал еще
подробнее весь его внутренний быт; но он был убежден, что они с барином
дело