ть себя влюбленным. От этого
его любовные интриги не разыгрывались в романы: они останавливались в самом
начале и своею невинностью, простотой и чистотой не уступали повестям любви
какой-нибудь пансионерки на возрасте.
Пуще всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частию с
черными глазами, в которых светятся "мучительные дни и неправедные ночи",
дев с неведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то
вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются
внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят в
глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятию, и иногда
падают в обморок. Он с боязнью обходил таких дев. Душа его была еще чиста и
девственна; она, может быть, ждала своей любви, своей поры, своей
патетической страсти, а потом, с годами, кажется, перестала ждать и
отчаялась.
Илья Ильич еще холоднее простился с толпой друзей. Тотчас после
первого письма старосты о недоимках и неурожае заменил он первого своего
друга, повара, кухаркой, потом продал лошадей и, наконец, отпустил прочих
"друзей".
Его почти ничто не влекло из дома, и он с каждым днем все крепче и
постояннее водворялся в своей квартире.
Сначала ему тяжело стало пробыть целый день одетым, потом он ленился
обедать в гостях, кроме коротко знакомых, больше холостых домов, где можно
снять галстук, расстегнуть жилет и где можно даже "поваляться" или соснуть
часок.
Вскоре и вечера надоели ему: надо надевать фрак, каждый день бриться.
Вычитал он где-то, что только утренние испарения полезны, а вечерние
вредны, и стал бояться сырости.
Несмотря на все эти причуды, другу его, Штольцу, удавалось вытаскивать
его в люди; но Штольц часто отлучался из Петербурга в Москву, в Нижний, в
Крым, а потом и за границу - и без него Обломов опять ввергался весь по уши
в свое одиночество и уединение, из которого могло его вывести только
что-нибудь необыкновенное, выходящее из ряда ежедневных явлений жизни; но
подобного ничего не было и не предвиделось впереди.
Ко всему этому с летами возвратилась какая-то ребяческая робость,
ожидание опасности и зла от всего, что не встречалось в сфере его
ежедневного быта, - следствие отвычки от разнообразных внешних явлений.
Его не пугала, например, трещина потолка в его спальне: он к ней
привык; не приходило ему тоже в голову, что вечно спертый воздух в комнате
и постоянное сиденье взаперти чуть ли не губительнее для здоровья, нежели
ночная сырость; что переполнять ежедневно желудок есть своего рода
постепенное самоубийство; но он к этому привык и не пугался.
Он не привык к движению, к жизни, к многолюдству и суете.
В тесной толпе ему было душно; в лодку он садился с неверною надеждою
добраться благополучно до другого берега, в карете ехал, ожидая, что лошади
понесут и разобьют.
Не то на него нападал нервический страх: он пугался окружающей его
тишины или просто и сам не знал чего - у него побегут мурашки по телу. Он
иногда боязливо косится на темный угол, ожидая, что воображение сыграет с
ним штуку и покажет сверхъестественное явление.
Так разыгралась роль его в обществе. Лениво махнул он рукой на все
юношеские, обманувшие его или обманутые им надежды, все нежно-грустные,
светлые воспоминания, от которых у иных и под старость бьется сердце.
VI
Что ж он делал дома? Читал? Писал? Учился?
Да:
его любовные интриги не разыгрывались в романы: они останавливались в самом
начале и своею невинностью, простотой и чистотой не уступали повестям любви
какой-нибудь пансионерки на возрасте.
Пуще всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частию с
черными глазами, в которых светятся "мучительные дни и неправедные ночи",
дев с неведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то
вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются
внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят в
глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятию, и иногда
падают в обморок. Он с боязнью обходил таких дев. Душа его была еще чиста и
девственна; она, может быть, ждала своей любви, своей поры, своей
патетической страсти, а потом, с годами, кажется, перестала ждать и
отчаялась.
Илья Ильич еще холоднее простился с толпой друзей. Тотчас после
первого письма старосты о недоимках и неурожае заменил он первого своего
друга, повара, кухаркой, потом продал лошадей и, наконец, отпустил прочих
"друзей".
Его почти ничто не влекло из дома, и он с каждым днем все крепче и
постояннее водворялся в своей квартире.
Сначала ему тяжело стало пробыть целый день одетым, потом он ленился
обедать в гостях, кроме коротко знакомых, больше холостых домов, где можно
снять галстук, расстегнуть жилет и где можно даже "поваляться" или соснуть
часок.
Вскоре и вечера надоели ему: надо надевать фрак, каждый день бриться.
Вычитал он где-то, что только утренние испарения полезны, а вечерние
вредны, и стал бояться сырости.
Несмотря на все эти причуды, другу его, Штольцу, удавалось вытаскивать
его в люди; но Штольц часто отлучался из Петербурга в Москву, в Нижний, в
Крым, а потом и за границу - и без него Обломов опять ввергался весь по уши
в свое одиночество и уединение, из которого могло его вывести только
что-нибудь необыкновенное, выходящее из ряда ежедневных явлений жизни; но
подобного ничего не было и не предвиделось впереди.
Ко всему этому с летами возвратилась какая-то ребяческая робость,
ожидание опасности и зла от всего, что не встречалось в сфере его
ежедневного быта, - следствие отвычки от разнообразных внешних явлений.
Его не пугала, например, трещина потолка в его спальне: он к ней
привык; не приходило ему тоже в голову, что вечно спертый воздух в комнате
и постоянное сиденье взаперти чуть ли не губительнее для здоровья, нежели
ночная сырость; что переполнять ежедневно желудок есть своего рода
постепенное самоубийство; но он к этому привык и не пугался.
Он не привык к движению, к жизни, к многолюдству и суете.
В тесной толпе ему было душно; в лодку он садился с неверною надеждою
добраться благополучно до другого берега, в карете ехал, ожидая, что лошади
понесут и разобьют.
Не то на него нападал нервический страх: он пугался окружающей его
тишины или просто и сам не знал чего - у него побегут мурашки по телу. Он
иногда боязливо косится на темный угол, ожидая, что воображение сыграет с
ним штуку и покажет сверхъестественное явление.
Так разыгралась роль его в обществе. Лениво махнул он рукой на все
юношеские, обманувшие его или обманутые им надежды, все нежно-грустные,
светлые воспоминания, от которых у иных и под старость бьется сердце.
VI
Что ж он делал дома? Читал? Писал? Учился?
Да: