пожал бы плечами, взглянув на всю
наружную разнорядицу мебели, ветхих картин, статуй с отломанными руками и
ногами, иногда плохих, но дорогих по воспоминанию гравюр, мелочей. Разве
глаза знатока загорелись бы не раз огнем жадности при взгляде на ту или
другую картину, на какую-нибудь пожелтевшую от времени книгу, на старый
фарфор или камни и монеты.
Но среди этой разновековой мебели, картин, среди не имеющих ни для
кого значения, но отмеченных для них обоих счастливым часом, памятной
минутой мелочей, в океане книг и нот веяло теплой жизнью, чем-то
раздражающим ум и эстетическое чувство: везде присутствовала или
недремлющая мысль, или сияла красота человеческого дела, как кругом сияла
вечная красота природы.
Здесь же нашла место и высокая конторка, какая была у отца Андрея,
замшевые перчатки; висел в углу и клеенчатый плащ около шкафа с минералами,
раковинами, чучелами птиц, с образцами разных глин, товаров и прочего.
Среди всего, на почетном месте, блистал, в золоте с инкрустацией, флигель
Эрара.
Сеть из винограда, плющей и миртов покрывала коттедж сверху донизу. С
галереи видно было море, с другой стороны - дорога в город.
Там караулила Ольга Андрея, когда он уезжал из дома по делам, и,
завидя его, спускалась вниз, пробегала великолепный цветник, длинную
тополевую аллею, бросалась на грудь к мужу, всегда с пылающими от радости
щеками, с блещущим взглядом, всегда с одинаким жаром нетерпеливого счастья,
несмотря на то, что уже пошел не первый и не второй год ее замужества.
Штольц смотрел на любовь и на женитьбу, может быть, оригинально,
преувеличенно, но, во всяком случае, самостоятельно. И здесь он пошел
свободным и, как казалось ему, простым путем; но какую трудную школу
наблюдения, терпения, труда выдержал он, пока выучился делать эти "простые
шаги"!
От отца своего он перенял смотреть на все в жизни, даже на мелочи, не
шутя; может быть, перенял бы от него и педантическую строгость, которою
немцы сопровождают взгляд свой, каждый шаг в жизни, в том числе и
супружество.
Как таблица на каменной скрижали, была начертана открыто всем и
каждому жизнь старого Штольца, и под ней больше подразумевать было нечего.
Но мать, своими песнями и нежным шепотом, потом княжеский разнохарактерный
дом, далее университет, книги и свет - все это отводило Андрея от прямой,
начертанной отцом колеи; русская жизнь рисовала свои невидимые узоры и из
бесцветной таблицы делала яркую, широкую картину.
Андрей не налагал педантических оков на чувства и даже давал законную
свободу, стараясь только не терять "почвы из-под ног", задумчивым мечтам,
хотя, отрезвляясь от них, по немецкой своей натуре или по чему-нибудь
другому, не мог удержаться от вывода и выносил какую-нибудь жизненную
заметку.
Он был бодр телом, потому что был бодр умом. Он был резв, шаловлив в
отрочестве, а когда не шалил, то занимался, под надзором отца, делом.
Некогда было ему расплываться в мечтах. Не растлелось у него воображение,
не испортилось сердце: чистоту и девственность того и другого зорко берегла
мать.
Юношей он инстинктивно берег свежесть сил своих, потом стал рано уже
открывать, что эта свежесть рождает бодрость и веселость, образует ту
мужественность, в которой должна быть закалена душа, чтоб не бледнеть перед
жизнью, какова бы она ни была, смотреть на нее не как на тяжкое иго, крест,
а только как на долг и достойно вынести битву с ней.
Много мыслительной з
наружную разнорядицу мебели, ветхих картин, статуй с отломанными руками и
ногами, иногда плохих, но дорогих по воспоминанию гравюр, мелочей. Разве
глаза знатока загорелись бы не раз огнем жадности при взгляде на ту или
другую картину, на какую-нибудь пожелтевшую от времени книгу, на старый
фарфор или камни и монеты.
Но среди этой разновековой мебели, картин, среди не имеющих ни для
кого значения, но отмеченных для них обоих счастливым часом, памятной
минутой мелочей, в океане книг и нот веяло теплой жизнью, чем-то
раздражающим ум и эстетическое чувство: везде присутствовала или
недремлющая мысль, или сияла красота человеческого дела, как кругом сияла
вечная красота природы.
Здесь же нашла место и высокая конторка, какая была у отца Андрея,
замшевые перчатки; висел в углу и клеенчатый плащ около шкафа с минералами,
раковинами, чучелами птиц, с образцами разных глин, товаров и прочего.
Среди всего, на почетном месте, блистал, в золоте с инкрустацией, флигель
Эрара.
Сеть из винограда, плющей и миртов покрывала коттедж сверху донизу. С
галереи видно было море, с другой стороны - дорога в город.
Там караулила Ольга Андрея, когда он уезжал из дома по делам, и,
завидя его, спускалась вниз, пробегала великолепный цветник, длинную
тополевую аллею, бросалась на грудь к мужу, всегда с пылающими от радости
щеками, с блещущим взглядом, всегда с одинаким жаром нетерпеливого счастья,
несмотря на то, что уже пошел не первый и не второй год ее замужества.
Штольц смотрел на любовь и на женитьбу, может быть, оригинально,
преувеличенно, но, во всяком случае, самостоятельно. И здесь он пошел
свободным и, как казалось ему, простым путем; но какую трудную школу
наблюдения, терпения, труда выдержал он, пока выучился делать эти "простые
шаги"!
От отца своего он перенял смотреть на все в жизни, даже на мелочи, не
шутя; может быть, перенял бы от него и педантическую строгость, которою
немцы сопровождают взгляд свой, каждый шаг в жизни, в том числе и
супружество.
Как таблица на каменной скрижали, была начертана открыто всем и
каждому жизнь старого Штольца, и под ней больше подразумевать было нечего.
Но мать, своими песнями и нежным шепотом, потом княжеский разнохарактерный
дом, далее университет, книги и свет - все это отводило Андрея от прямой,
начертанной отцом колеи; русская жизнь рисовала свои невидимые узоры и из
бесцветной таблицы делала яркую, широкую картину.
Андрей не налагал педантических оков на чувства и даже давал законную
свободу, стараясь только не терять "почвы из-под ног", задумчивым мечтам,
хотя, отрезвляясь от них, по немецкой своей натуре или по чему-нибудь
другому, не мог удержаться от вывода и выносил какую-нибудь жизненную
заметку.
Он был бодр телом, потому что был бодр умом. Он был резв, шаловлив в
отрочестве, а когда не шалил, то занимался, под надзором отца, делом.
Некогда было ему расплываться в мечтах. Не растлелось у него воображение,
не испортилось сердце: чистоту и девственность того и другого зорко берегла
мать.
Юношей он инстинктивно берег свежесть сил своих, потом стал рано уже
открывать, что эта свежесть рождает бодрость и веселость, образует ту
мужественность, в которой должна быть закалена душа, чтоб не бледнеть перед
жизнью, какова бы она ни была, смотреть на нее не как на тяжкое иго, крест,
а только как на долг и достойно вынести битву с ней.
Много мыслительной з