Алексеев, - не следовало бы; но
какой же деликатности ждать от мужика? Этот народ ничего не понимает.
- Ну, что бы вы сделали на моем месте? - спросил Обломов, глядя
вопросительно на Алексеева, с сладкой надеждой, авось не выдумает ли, чем
бы успокоить.
- Надо подумать, Илья Ильич, нельзя вдруг решить, - сказал Алексеев.
- К губернатору, что ли, написать! - в раздумье говорил Илья Ильич.
- А кто у вас губернатор? - спросил Алексеев.
Илья Ильич не отвечал и задумался. Алексеев замолчал и тоже о чем-то
размышлял.
Обломов, комкая письмо в руках, подпер голову руками, а локти упер в
коленки и так сидел несколько времени, мучимый приливом беспокойных мыслей.
- Хоть бы Штольц скорей приехал! - сказал он. - Пишет, что скоро
будет, а сам черт знает где шатается! Он бы уладил.
Он опять пригорюнился. Долго молчали оба. Наконец Обломов очнулся
первый.
- Вот тут что надо делать! - сказал он решительно и чуть было не встал
с постели, - и делать как можно скорее, мешкать нечего... Во-первых...
В это время раздался отчаянный звонок в передней, так что Обломов с
Алексеевым вздрогнули, а Захар мгновенно спрыгнул с лежанки.
III
- Дома? - громко и грубо кто-то спросил в передней.
- Куда об эту пору идти? - еще грубее отвечал Захар.
Вошел человек лет сорока, принадлежащий к крупной породе, высокий,
объемистый в плечах и во всем туловище, с крупными чертами лица, с большой
головой, с крепкой, коротенькой шеей, с большими навыкате глазами,
толстогубый. Беглый взгляд на этого человека рождал идею о чем-то грубом и
неопрятном. Видно было, что он не гонялся за изяществом костюма. Не всегда
его удавалось видеть чисто обритым. Но ему, по-видимому, это было все
равно; он не смущался от своего костюма и носил его с каким-то циническим
достоинством.
Это был Михей Андреевич Тарантьев, земляк Обломова.
Тарантьев смотрел на все угрюмо, с полупрезрением, с явным
недоброжелательством ко всему окружающему, готовый бранить все и всех на
свете, как будто какой-нибудь обиженный несправедливостью или непризнанный
в каком-то достоинстве, наконец как гонимый судьбою сильный характер,
который недобровольно, неуныло покоряется ей.
Движения его были смелы и размашисты; говорил он громко, бойко и почти
всегда сердито; если слушать в некотором отдалении, точно будто три пустые
телеги едут по мосту. Никогда не стеснялся он ничьим присутствием и в
карман за словом не ходил и вообще постоянно был груб в обращении со всеми,
не исключая и приятелей, как будто давал чувствовать, что, заговаривая с
человеком, даже обедая или ужиная у него, он делает ему большую честь.
Тарантьев был человек ума бойкого и хитрого; никто лучше его не
рассудит какого-нибудь общего житейского вопроса или юридического
запутанного дела: он сейчас построит теорию действий в том или другом
случае и очень тонко подведет доказательства, а в заключение еще почти
всегда нагрубит тому, кто с ним о чем-нибудь посоветуется.
Между тем сам как двадцать пять лет назад определился в какую-то
канцелярию писцом, так в этой должности и дожил до седых волос. Ни ему
самому и никому другому и в голову не приходило, чтоб он пошел выше.
Дело в том, что Тарантьев мастер был только говорить; на словах он
решал все ясно и легко, особенно что касалось других; но как только нужно
было двинуть пальцем, тронуться с места
какой же деликатности ждать от мужика? Этот народ ничего не понимает.
- Ну, что бы вы сделали на моем месте? - спросил Обломов, глядя
вопросительно на Алексеева, с сладкой надеждой, авось не выдумает ли, чем
бы успокоить.
- Надо подумать, Илья Ильич, нельзя вдруг решить, - сказал Алексеев.
- К губернатору, что ли, написать! - в раздумье говорил Илья Ильич.
- А кто у вас губернатор? - спросил Алексеев.
Илья Ильич не отвечал и задумался. Алексеев замолчал и тоже о чем-то
размышлял.
Обломов, комкая письмо в руках, подпер голову руками, а локти упер в
коленки и так сидел несколько времени, мучимый приливом беспокойных мыслей.
- Хоть бы Штольц скорей приехал! - сказал он. - Пишет, что скоро
будет, а сам черт знает где шатается! Он бы уладил.
Он опять пригорюнился. Долго молчали оба. Наконец Обломов очнулся
первый.
- Вот тут что надо делать! - сказал он решительно и чуть было не встал
с постели, - и делать как можно скорее, мешкать нечего... Во-первых...
В это время раздался отчаянный звонок в передней, так что Обломов с
Алексеевым вздрогнули, а Захар мгновенно спрыгнул с лежанки.
III
- Дома? - громко и грубо кто-то спросил в передней.
- Куда об эту пору идти? - еще грубее отвечал Захар.
Вошел человек лет сорока, принадлежащий к крупной породе, высокий,
объемистый в плечах и во всем туловище, с крупными чертами лица, с большой
головой, с крепкой, коротенькой шеей, с большими навыкате глазами,
толстогубый. Беглый взгляд на этого человека рождал идею о чем-то грубом и
неопрятном. Видно было, что он не гонялся за изяществом костюма. Не всегда
его удавалось видеть чисто обритым. Но ему, по-видимому, это было все
равно; он не смущался от своего костюма и носил его с каким-то циническим
достоинством.
Это был Михей Андреевич Тарантьев, земляк Обломова.
Тарантьев смотрел на все угрюмо, с полупрезрением, с явным
недоброжелательством ко всему окружающему, готовый бранить все и всех на
свете, как будто какой-нибудь обиженный несправедливостью или непризнанный
в каком-то достоинстве, наконец как гонимый судьбою сильный характер,
который недобровольно, неуныло покоряется ей.
Движения его были смелы и размашисты; говорил он громко, бойко и почти
всегда сердито; если слушать в некотором отдалении, точно будто три пустые
телеги едут по мосту. Никогда не стеснялся он ничьим присутствием и в
карман за словом не ходил и вообще постоянно был груб в обращении со всеми,
не исключая и приятелей, как будто давал чувствовать, что, заговаривая с
человеком, даже обедая или ужиная у него, он делает ему большую честь.
Тарантьев был человек ума бойкого и хитрого; никто лучше его не
рассудит какого-нибудь общего житейского вопроса или юридического
запутанного дела: он сейчас построит теорию действий в том или другом
случае и очень тонко подведет доказательства, а в заключение еще почти
всегда нагрубит тому, кто с ним о чем-нибудь посоветуется.
Между тем сам как двадцать пять лет назад определился в какую-то
канцелярию писцом, так в этой должности и дожил до седых волос. Ни ему
самому и никому другому и в голову не приходило, чтоб он пошел выше.
Дело в том, что Тарантьев мастер был только говорить; на словах он
решал все ясно и легко, особенно что касалось других; но как только нужно
было двинуть пальцем, тронуться с места