аво.
- Да, да, да! Неужели у вас нет потребности высказаться?
- А зачем вам хочется знать?
- Чтоб поминутно жить этим: сегодня, всю ночь, завтра - до нового
свидания... Я только тем и живу.
- Вот видите, вам нужно обновлять каждый день запас вашей нежности!
Вот где разница между влюбленным и любящим. Я...
- Вы?.. - нетерпеливо ждал он.
- Я люблю иначе, - сказала она, опрокидываясь спиной на скамью и
блуждая глазами в несущихся облаках. - Мне без вас скучно; расставаться с
вами ненадолго - жаль, надолго - больно. Я однажды навсегда узнала, увидела
и верю, что вы меня любите, - и счастлива, хоть не повторяйте мне никогда,
что любите меня. Больше и лучше любить я не умею.
"Это слова... как будто Корделии!" - подумал Обломов, глядя на Ольгу
страстно...
- Умрете... вы, - с запинкой продолжала она, - я буду носить вечный
траур по вас и никогда более не улыбнусь в жизни. Полюбите другую -
роптать, проклинать не стану, а про себя пожелаю вам счастья... Для меня
любовь эта - все равно что... жизнь, а жизнь...
Она искала выражения.
- Что ж жизнь, по-вашему? - спросил Обломов.
- Жизнь - долг, обязанность, следовательно любовь - тоже долг: мне как
будто бог послал ее, - досказала она, подняв глаза к небу, - и велел
любить.
- Корделия! - вслух произнес Обломов. - И ей двадцать один год! Так
вот что любовь, по-вашему! - прибавил он в раздумье.
- Да, и у меня, кажется, достанет сил прожить и пролюбить всю жизнь...
"Кто ж внушил ей это! - думал Обломов, глядя на нее чуть не с
благоговением. - Не путем же опыта, истязаний, огня и дыма дошла она до
этого ясного и простого понимания жизни и любви".
- А есть радости живые, есть страсти? - заговорил он.
- Не знаю, - сказала она, - я не испытала и не понимаю, что это такое.
- О, как я понимаю теперь!
- Может быть, и я со временем испытаю, может быть, и у меня будут те
же порывы, как у вас, так же буду глядеть при встрече на вас и не верить,
точно ли вы передо мной... А это, должно быть, очень смешно! - весело
прибавила она. - Какие вы глаза иногда делаете: я думаю, ma tante замечает.
- В чем же счастье у вас в любви, - спросил он, - если у вас нет тех
живых радостей, какие испытываю я?..
- В чем? А вот в чем! - говорила она, указывая на него, на себя, на
окружавшее их уединение. - Разве это не счастье, разве я жила когда-нибудь
так? Прежде я не просидела бы здесь и четверти часа одна, без книги, без
музыки, между этими деревьями. Говорить с мужчиной, кроме Андрея Иваныча,
мне было скучно, не о чем: я все думала, как бы остаться одной... А
теперь... и молчать вдвоем весело!
Она повела глазами вокруг, по деревьям, по траве, потом остановила их
на нем, улыбнулась и подала ему руку.
- Разве мне не будет больно ужо, когда вы будете уходить? - прибавила
она. - Разве я не стану торопиться поскорей лечь спать, чтоб заснуть и не
видать скучной ночи? Разве завтра не пошлю к вам утром. Разве...
С каждым "разве" лицо Обломова все расцветало, взгляд наполнялся
лучами.
- Да, да, - повторил он, - я тоже жду утра, и мне скучна ночь, и я
завтра пошлю к вам не за делом, а чтоб только произнести лишний раз и
услыхать, как раздастся ваше имя, узнать от людей какую-нибудь подробность
о вас, позавидовать, что они уж вас видели... Мы думаем, ждем, живем и
надеемся одинаково. Простите, Ольга, мои сомнения: я убе
- Да, да, да! Неужели у вас нет потребности высказаться?
- А зачем вам хочется знать?
- Чтоб поминутно жить этим: сегодня, всю ночь, завтра - до нового
свидания... Я только тем и живу.
- Вот видите, вам нужно обновлять каждый день запас вашей нежности!
Вот где разница между влюбленным и любящим. Я...
- Вы?.. - нетерпеливо ждал он.
- Я люблю иначе, - сказала она, опрокидываясь спиной на скамью и
блуждая глазами в несущихся облаках. - Мне без вас скучно; расставаться с
вами ненадолго - жаль, надолго - больно. Я однажды навсегда узнала, увидела
и верю, что вы меня любите, - и счастлива, хоть не повторяйте мне никогда,
что любите меня. Больше и лучше любить я не умею.
"Это слова... как будто Корделии!" - подумал Обломов, глядя на Ольгу
страстно...
- Умрете... вы, - с запинкой продолжала она, - я буду носить вечный
траур по вас и никогда более не улыбнусь в жизни. Полюбите другую -
роптать, проклинать не стану, а про себя пожелаю вам счастья... Для меня
любовь эта - все равно что... жизнь, а жизнь...
Она искала выражения.
- Что ж жизнь, по-вашему? - спросил Обломов.
- Жизнь - долг, обязанность, следовательно любовь - тоже долг: мне как
будто бог послал ее, - досказала она, подняв глаза к небу, - и велел
любить.
- Корделия! - вслух произнес Обломов. - И ей двадцать один год! Так
вот что любовь, по-вашему! - прибавил он в раздумье.
- Да, и у меня, кажется, достанет сил прожить и пролюбить всю жизнь...
"Кто ж внушил ей это! - думал Обломов, глядя на нее чуть не с
благоговением. - Не путем же опыта, истязаний, огня и дыма дошла она до
этого ясного и простого понимания жизни и любви".
- А есть радости живые, есть страсти? - заговорил он.
- Не знаю, - сказала она, - я не испытала и не понимаю, что это такое.
- О, как я понимаю теперь!
- Может быть, и я со временем испытаю, может быть, и у меня будут те
же порывы, как у вас, так же буду глядеть при встрече на вас и не верить,
точно ли вы передо мной... А это, должно быть, очень смешно! - весело
прибавила она. - Какие вы глаза иногда делаете: я думаю, ma tante замечает.
- В чем же счастье у вас в любви, - спросил он, - если у вас нет тех
живых радостей, какие испытываю я?..
- В чем? А вот в чем! - говорила она, указывая на него, на себя, на
окружавшее их уединение. - Разве это не счастье, разве я жила когда-нибудь
так? Прежде я не просидела бы здесь и четверти часа одна, без книги, без
музыки, между этими деревьями. Говорить с мужчиной, кроме Андрея Иваныча,
мне было скучно, не о чем: я все думала, как бы остаться одной... А
теперь... и молчать вдвоем весело!
Она повела глазами вокруг, по деревьям, по траве, потом остановила их
на нем, улыбнулась и подала ему руку.
- Разве мне не будет больно ужо, когда вы будете уходить? - прибавила
она. - Разве я не стану торопиться поскорей лечь спать, чтоб заснуть и не
видать скучной ночи? Разве завтра не пошлю к вам утром. Разве...
С каждым "разве" лицо Обломова все расцветало, взгляд наполнялся
лучами.
- Да, да, - повторил он, - я тоже жду утра, и мне скучна ночь, и я
завтра пошлю к вам не за делом, а чтоб только произнести лишний раз и
услыхать, как раздастся ваше имя, узнать от людей какую-нибудь подробность
о вас, позавидовать, что они уж вас видели... Мы думаем, ждем, живем и
надеемся одинаково. Простите, Ольга, мои сомнения: я убе