на иногда говорила вслух... они что-то ей
рассказывают, но так неясно, что она не поймет, силится говорить с ними,
спросить, и тоже говорит что-то непонятное. Только Катя скажет ей поутру,
что она бредила.
Она вспомнила предсказания Штольца: он часто говорил ей, что она не
начинала еще жить, и она иногда обижалась, зачем он считает ее за девочку,
тогда как ей двадцать лет. А теперь она поняла, что он был прав, что она
только что начала жить.
- Вот когда заиграют все силы в вашем организме, тогда заиграет жизнь
и вокруг вас, и вы увидите то, на что закрыты у вас глаза теперь, услышите,
чего не слыхать вам: заиграет музыка нерв, услышите шум сфер, будете
прислушиваться к росту травы. Погодите, не торопитесь, придет само! -
грозил он.
Оно пришло. "Это, должно быть, силы играют, организм проснулся..." -
говорила она его словами, чутко вслушиваясь в небывалый трепет, зорко и
робко вглядываясь в каждое новое проявление пробуждающейся новой силы.
Она не вдалась в мечтательность, не покорилась внезапному трепету
листьев, ночным видениям, таинственному шепоту, когда как будто кто-то
ночью наклонится над ее ухом и скажет что-то неясное и непонятное.
- Нервы! - повторит она иногда с улыбкой, сквозь слезы, едва
пересиливая страх и выдерживая борьбу неокрепших нерв с пробуждавшимися
силами. Она встанет с постели, выпьет стакан воды, откроет окно, помашет
себе в лицо платком и отрезвится от грезы наяву и во сне.
А Обломов, лишь проснется утром, первый образ в воображении - образ
Ольги, во весь рост, с веткой сирени в руках. Засыпал он с мыслью о ней,
шел гулять, читал - она тут, тут.
Он мысленно вел с ней нескончаемый разговор и днем и ночью. К "Истории
открытий и изобретений" он все примешивал какие-нибудь новые открытия в
наружности или в характере Ольги, изобретал случай нечаянно встретиться с
ней, послать книгу, сделать сюрприз.
Говоря с ней при свидании, он продолжал разговор дома, так что иногда
войдет Захар, а он чрезвычайно нежным и мягким тоном, каким мысленно
разговаривал с Ольгой, скажет ему: "Ты, лысый чорт, мне давеча опять
нечищеные сапоги подал: смотри, чтоб я с тобой не разделался..."
Но беззаботность отлетела от него с той минуты, как она в первый раз
пела ему. Он уже жил не прежней жизнью, когда ему все равно было, лежать ли
на спине и смотреть в стену, сидит ли у него Алексеев или он сам сидит у
Ивана Герасимовича, в те дни, когда он не ждал никого и ничего ни от дня,
ни от ночи.
Теперь и день и ночь, всякий час утра и вечера принимал свой образ и
был или исполнен радужного сияния, или бесцветен и сумрачен, смотря по
тому, наполнялся ли этот час присутствием Ольги или протекал без нее и,
следовательно, протекал вяло и скучно.
Все это отражалось в его существе: в голове у него была сеть
ежедневных, ежеминутных соображений, догадок, предвидений, мучений
неизвестности, и все от вопросов, увидит или не увидит он ее? Что она
скажет и сделает? Как посмотрит, какое даст ему поручение, о чем спросит,
будет довольна или нет? Все эти соображения сделались насущными вопросами
его жизни.
"Ах, если б испытывать только эту теплоту любви да не испытывать ее
тревог! - мечтал он. - Нет, жизнь трогает, куда ни уйди, так и жжет!
Сколько нового движения вдруг втеснилось в нее, занятий! Любовь -
претрудная школа жизни!"
Он уже прочел несколько книг: Ольга просила его рассказывать
содержание и с неимоверным тер
рассказывают, но так неясно, что она не поймет, силится говорить с ними,
спросить, и тоже говорит что-то непонятное. Только Катя скажет ей поутру,
что она бредила.
Она вспомнила предсказания Штольца: он часто говорил ей, что она не
начинала еще жить, и она иногда обижалась, зачем он считает ее за девочку,
тогда как ей двадцать лет. А теперь она поняла, что он был прав, что она
только что начала жить.
- Вот когда заиграют все силы в вашем организме, тогда заиграет жизнь
и вокруг вас, и вы увидите то, на что закрыты у вас глаза теперь, услышите,
чего не слыхать вам: заиграет музыка нерв, услышите шум сфер, будете
прислушиваться к росту травы. Погодите, не торопитесь, придет само! -
грозил он.
Оно пришло. "Это, должно быть, силы играют, организм проснулся..." -
говорила она его словами, чутко вслушиваясь в небывалый трепет, зорко и
робко вглядываясь в каждое новое проявление пробуждающейся новой силы.
Она не вдалась в мечтательность, не покорилась внезапному трепету
листьев, ночным видениям, таинственному шепоту, когда как будто кто-то
ночью наклонится над ее ухом и скажет что-то неясное и непонятное.
- Нервы! - повторит она иногда с улыбкой, сквозь слезы, едва
пересиливая страх и выдерживая борьбу неокрепших нерв с пробуждавшимися
силами. Она встанет с постели, выпьет стакан воды, откроет окно, помашет
себе в лицо платком и отрезвится от грезы наяву и во сне.
А Обломов, лишь проснется утром, первый образ в воображении - образ
Ольги, во весь рост, с веткой сирени в руках. Засыпал он с мыслью о ней,
шел гулять, читал - она тут, тут.
Он мысленно вел с ней нескончаемый разговор и днем и ночью. К "Истории
открытий и изобретений" он все примешивал какие-нибудь новые открытия в
наружности или в характере Ольги, изобретал случай нечаянно встретиться с
ней, послать книгу, сделать сюрприз.
Говоря с ней при свидании, он продолжал разговор дома, так что иногда
войдет Захар, а он чрезвычайно нежным и мягким тоном, каким мысленно
разговаривал с Ольгой, скажет ему: "Ты, лысый чорт, мне давеча опять
нечищеные сапоги подал: смотри, чтоб я с тобой не разделался..."
Но беззаботность отлетела от него с той минуты, как она в первый раз
пела ему. Он уже жил не прежней жизнью, когда ему все равно было, лежать ли
на спине и смотреть в стену, сидит ли у него Алексеев или он сам сидит у
Ивана Герасимовича, в те дни, когда он не ждал никого и ничего ни от дня,
ни от ночи.
Теперь и день и ночь, всякий час утра и вечера принимал свой образ и
был или исполнен радужного сияния, или бесцветен и сумрачен, смотря по
тому, наполнялся ли этот час присутствием Ольги или протекал без нее и,
следовательно, протекал вяло и скучно.
Все это отражалось в его существе: в голове у него была сеть
ежедневных, ежеминутных соображений, догадок, предвидений, мучений
неизвестности, и все от вопросов, увидит или не увидит он ее? Что она
скажет и сделает? Как посмотрит, какое даст ему поручение, о чем спросит,
будет довольна или нет? Все эти соображения сделались насущными вопросами
его жизни.
"Ах, если б испытывать только эту теплоту любви да не испытывать ее
тревог! - мечтал он. - Нет, жизнь трогает, куда ни уйди, так и жжет!
Сколько нового движения вдруг втеснилось в нее, занятий! Любовь -
претрудная школа жизни!"
Он уже прочел несколько книг: Ольга просила его рассказывать
содержание и с неимоверным тер