было в тени: слышался только
мягкий, но сильный голос, с нервной дрожью чувства.
Она пела много арий и романсов, по указанию Штольца; в одних
выражалось страдание с неясным предчувствием счастья, в других - радость,
но в звуках этих таился уже зародыш грусти.
От слов, от звуков, от этого чистого, сильного девического голоса
билось сердце, дрожали нервы, глаза искрились и заплывали слезами. В один и
тот же момент хотелось умереть, не пробуждаться от звуков, и сейчас же
опять сердце жаждало жизни...
Обломов вспыхивал, изнемогал, с трудом сдерживал слезы, и еще труднее
было душить ему радостный, готовый вырваться из души крик. Давно не
чувствовал он такой бодрости, такой силы, которая, казалось, вся поднялась
со дна души, готовая на подвиг.
Он в эту минуту уехал бы даже за границу, если б ему оставалось только
сесть и поехать.
В заключение она запела Casta diva: все восторги, молнией несущиеся
мысли в голове, трепет, как иглы, пробегающий по телу, - все это уничтожило
Обломова: он изнемог.
- Довольны вы мной сегодня? - вдруг спросила Ольга Штольца, перестав
петь.
- Спросите Обломова, что он скажет? -сказал Штольц.
- Ах! - вырвалось у Обломова.
Он вдруг схватил было Ольгу за руку и тотчас же оставил и сильно
смутился.
- Извините... - пробормотал он.
- Слышите? -сказал ей Штольц. - Скажи по совести, Илья: как давно с
тобой не случалось этого?
- Это могло случиться сегодня утром, если мимо окон проходила сиплая
шарманка... - вмешалась Ольга с добротой, так мягко, что вынула жало из
сарказма.
Он с упреком взглянул на нее.
- У него окна по сю пору не выставлены: не слыхать, что делается
наруже, - прибавил Штольц.
Обломов с упреком взглянул на Штольца.
Штольц взял руку Ольги...
- Не знаю, чему приписать, что вы сегодня пели, как никогда не пели,
Ольга Сергеевна, по крайней мере я давно не слыхал. Вот мой комплимент! -
сказал он, целуя каждый палец у нее.
Штольц уехал. Обломов тоже собрался, но Штольц и Ольга удержали его.
- У меня дело есть, - заметил Штольц, - а ты ведь пойдешь лежать...
еще рано...
- Андрей! Андрей! - с мольбой в голосе проговорил Обломов. - Нет, я не
могу остаться сегодня, я уеду! - прибавил он и уехал.
Он не спал всю ночь: грустный, задумчивый проходил он взад и вперед по
комнате; на заре ушел из дома, ходил по Неве, по улицам, бог знает что
чувствуя, о чем думая...
Чрез три дня он опять был там и вечером, когда прочие гости уселись за
карты, очутился у рояля, вдвоем с Ольгой. У тетки разболелась голова; она
сидела в кабинете и нюхала спирт.
- Хотите, я вам покажу коллекцию рисунков, которую Андрей Иваныч
привез мне из Одессы? - спросила Ольга. - Он вам не показывал?
- Вы, кажется, стараетесь по обязанности хозяйки занять меня? -
спросил Обломов. - Напрасно!
- Отчего напрасно? Я хочу, чтоб вам не было скучно, чтоб вы были здесь
как дома, чтоб вам было ловко, свободно, легко и чтоб не уехали... лежать.
"Она - злое, насмешливое создание!" - подумал Обломов, любуясь против
воли каждым ее движением.
- Вы хотите, чтоб мне было легко, свободно и не было скучно? -
повторил он.
- Да, - отвечала она, глядя на него по-вчерашнему, но еще с большим
выражением любопытства и доброты.
- Для этого, во-первых, не глядите на меня так, как теперь, и как
глядели намедни...
Лю
мягкий, но сильный голос, с нервной дрожью чувства.
Она пела много арий и романсов, по указанию Штольца; в одних
выражалось страдание с неясным предчувствием счастья, в других - радость,
но в звуках этих таился уже зародыш грусти.
От слов, от звуков, от этого чистого, сильного девического голоса
билось сердце, дрожали нервы, глаза искрились и заплывали слезами. В один и
тот же момент хотелось умереть, не пробуждаться от звуков, и сейчас же
опять сердце жаждало жизни...
Обломов вспыхивал, изнемогал, с трудом сдерживал слезы, и еще труднее
было душить ему радостный, готовый вырваться из души крик. Давно не
чувствовал он такой бодрости, такой силы, которая, казалось, вся поднялась
со дна души, готовая на подвиг.
Он в эту минуту уехал бы даже за границу, если б ему оставалось только
сесть и поехать.
В заключение она запела Casta diva: все восторги, молнией несущиеся
мысли в голове, трепет, как иглы, пробегающий по телу, - все это уничтожило
Обломова: он изнемог.
- Довольны вы мной сегодня? - вдруг спросила Ольга Штольца, перестав
петь.
- Спросите Обломова, что он скажет? -сказал Штольц.
- Ах! - вырвалось у Обломова.
Он вдруг схватил было Ольгу за руку и тотчас же оставил и сильно
смутился.
- Извините... - пробормотал он.
- Слышите? -сказал ей Штольц. - Скажи по совести, Илья: как давно с
тобой не случалось этого?
- Это могло случиться сегодня утром, если мимо окон проходила сиплая
шарманка... - вмешалась Ольга с добротой, так мягко, что вынула жало из
сарказма.
Он с упреком взглянул на нее.
- У него окна по сю пору не выставлены: не слыхать, что делается
наруже, - прибавил Штольц.
Обломов с упреком взглянул на Штольца.
Штольц взял руку Ольги...
- Не знаю, чему приписать, что вы сегодня пели, как никогда не пели,
Ольга Сергеевна, по крайней мере я давно не слыхал. Вот мой комплимент! -
сказал он, целуя каждый палец у нее.
Штольц уехал. Обломов тоже собрался, но Штольц и Ольга удержали его.
- У меня дело есть, - заметил Штольц, - а ты ведь пойдешь лежать...
еще рано...
- Андрей! Андрей! - с мольбой в голосе проговорил Обломов. - Нет, я не
могу остаться сегодня, я уеду! - прибавил он и уехал.
Он не спал всю ночь: грустный, задумчивый проходил он взад и вперед по
комнате; на заре ушел из дома, ходил по Неве, по улицам, бог знает что
чувствуя, о чем думая...
Чрез три дня он опять был там и вечером, когда прочие гости уселись за
карты, очутился у рояля, вдвоем с Ольгой. У тетки разболелась голова; она
сидела в кабинете и нюхала спирт.
- Хотите, я вам покажу коллекцию рисунков, которую Андрей Иваныч
привез мне из Одессы? - спросила Ольга. - Он вам не показывал?
- Вы, кажется, стараетесь по обязанности хозяйки занять меня? -
спросил Обломов. - Напрасно!
- Отчего напрасно? Я хочу, чтоб вам не было скучно, чтоб вы были здесь
как дома, чтоб вам было ловко, свободно, легко и чтоб не уехали... лежать.
"Она - злое, насмешливое создание!" - подумал Обломов, любуясь против
воли каждым ее движением.
- Вы хотите, чтоб мне было легко, свободно и не было скучно? -
повторил он.
- Да, - отвечала она, глядя на него по-вчерашнему, но еще с большим
выражением любопытства и доброты.
- Для этого, во-первых, не глядите на меня так, как теперь, и как
глядели намедни...
Лю