шапку туды
ему!.. (Сует кулаком и бьет каблуком в пол. После некоторого молчания.) До
сих пор не могу прийти в себя. Вот, подлинно, если бог хочет наказать, то
отнимет прежде разум. Ну что было в этом вертопрахе похожего на ревизора?
Ничего не было! Вот просто на полмизинца не было похожего - и вдруг все:
ревизор! ревизор! Ну кто первый выпустил, что он ревизор? Отвечайте!
Артемий Филиппович (расставляя руки). Уж как это случилось, хоть убей,
не могу объяснить. Точно туман какой-то ошеломил, черт попутал.
Аммос Федорович. Да кто выпустил - вот кто выпустил: эти молодцы!
(Показывает на Добчинского и Бобчинского.)
Бобчинский. Ей-ей, не я! и не думал...
Добчинский. Я ничего, совсем ничего...
Артемий Филиппович. Конечно, вы.
Лука Лукич. Разумеется. Прибежали как сумасшедшие из трактира:
"Приехал, приехал и денег не плотит..." Нашли важную птицу!
Городничий. Натурально, вы! сплетники городские, лгуны проклятые!
Артемий Филиппович. Чтоб вас черт побрал с вашим ревизором и
рассказами!
Городничий. Только рыскает по городу и смущаете всех, трещотки
проклятые! Сплетни сеете, сороки короткохвостые!
Аммос Федорович. Пачкуны проклятые!
Лука Лукич. Колпаки!
Артемий Филиппович. Сморчки короткобрюхие!
Все обступают их.
Бобчинский. Ей-богу, это не я, это Петр Иванович.
Добчинский. Э, нет, Петр Иванович, вы ведь первые того...
Бобчинский. А вот и нет; первые то были вы.
Явление последнее
Те же и жандарм.
Жандарм. Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник
требует вас сей же час к себе. Он остановился в гостинице.
Произнесенные слова поражают как громом всех. Звук изумления единодушно
взлетает из дамских уст; вся группа, вдруг переменивши положение, остается
в окаменении.
Немая сцена
Городничий посередине в виде столба, с распростертыми руками и запрокинутой
назад головою. По правую руку его жена и дочь с устремившимся к нему
движеньем всего тела; за ними почтмейстер, превратившийся в вопросительный
знак, обращенный к зрителям; за ним Лука Лукич, потерявшийся самым невинным
образом; за ним, у самого края сцены, три дамы, гостьи, прислонившиеся одна
к другой с самым сатирическим выражением лица, относящимся прямо к
семейству городничего. По левую сторону городничего: Земляника, наклонивший
голову несколько набок, как будто к чему-то прислушивающийся; за ним судья
с растопыренными руками, присевший почти до земли и сделавший движенье
губами, как бы хотел посвистать или произнесть: "Вот тебе, бабушка, и Юрьев
день!" За ним Коробкин, обратившийся ко зрителям с прищуренным глазом и
едким намеком на городничего; за ним, у самого края сцены, Бобчинский и
Добчинский с устремившимися движеньями рук друг к другу, разинутыми ртами и
выпученными друг на друга глазами. Прочие гости остаются просто столбами.
Почти полторы минуты окаменевшая группа сохраняет такое положение. Занавес
опускается.
ему!.. (Сует кулаком и бьет каблуком в пол. После некоторого молчания.) До
сих пор не могу прийти в себя. Вот, подлинно, если бог хочет наказать, то
отнимет прежде разум. Ну что было в этом вертопрахе похожего на ревизора?
Ничего не было! Вот просто на полмизинца не было похожего - и вдруг все:
ревизор! ревизор! Ну кто первый выпустил, что он ревизор? Отвечайте!
Артемий Филиппович (расставляя руки). Уж как это случилось, хоть убей,
не могу объяснить. Точно туман какой-то ошеломил, черт попутал.
Аммос Федорович. Да кто выпустил - вот кто выпустил: эти молодцы!
(Показывает на Добчинского и Бобчинского.)
Бобчинский. Ей-ей, не я! и не думал...
Добчинский. Я ничего, совсем ничего...
Артемий Филиппович. Конечно, вы.
Лука Лукич. Разумеется. Прибежали как сумасшедшие из трактира:
"Приехал, приехал и денег не плотит..." Нашли важную птицу!
Городничий. Натурально, вы! сплетники городские, лгуны проклятые!
Артемий Филиппович. Чтоб вас черт побрал с вашим ревизором и
рассказами!
Городничий. Только рыскает по городу и смущаете всех, трещотки
проклятые! Сплетни сеете, сороки короткохвостые!
Аммос Федорович. Пачкуны проклятые!
Лука Лукич. Колпаки!
Артемий Филиппович. Сморчки короткобрюхие!
Все обступают их.
Бобчинский. Ей-богу, это не я, это Петр Иванович.
Добчинский. Э, нет, Петр Иванович, вы ведь первые того...
Бобчинский. А вот и нет; первые то были вы.
Явление последнее
Те же и жандарм.
Жандарм. Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник
требует вас сей же час к себе. Он остановился в гостинице.
Произнесенные слова поражают как громом всех. Звук изумления единодушно
взлетает из дамских уст; вся группа, вдруг переменивши положение, остается
в окаменении.
Немая сцена
Городничий посередине в виде столба, с распростертыми руками и запрокинутой
назад головою. По правую руку его жена и дочь с устремившимся к нему
движеньем всего тела; за ними почтмейстер, превратившийся в вопросительный
знак, обращенный к зрителям; за ним Лука Лукич, потерявшийся самым невинным
образом; за ним, у самого края сцены, три дамы, гостьи, прислонившиеся одна
к другой с самым сатирическим выражением лица, относящимся прямо к
семейству городничего. По левую сторону городничего: Земляника, наклонивший
голову несколько набок, как будто к чему-то прислушивающийся; за ним судья
с растопыренными руками, присевший почти до земли и сделавший движенье
губами, как бы хотел посвистать или произнесть: "Вот тебе, бабушка, и Юрьев
день!" За ним Коробкин, обратившийся ко зрителям с прищуренным глазом и
едким намеком на городничего; за ним, у самого края сцены, Бобчинский и
Добчинский с устремившимися движеньями рук друг к другу, разинутыми ртами и
выпученными друг на друга глазами. Прочие гости остаются просто столбами.
Почти полторы минуты окаменевшая группа сохраняет такое положение. Занавес
опускается.