ирот; а ведь если разобрать хорошенько
дело, так на поверку у тебя всего только и было, что густые брови". Тут он
приказал Селифану ехать поскорее и между тем подумал про себя: "Это, однако
ж, хорошо, что встретились похороны; говорят, значит счастие, если
встретишь покойника".
Бричка между тем поворотила в более пустынные улицы; скоро потянулись
одни длинные деревянные заборы, предвещавшие конец города. Вот уже и
мостовая кончилась, и шлагбаум, и город назади, и ничего нет, и опять в
дороге. И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать
версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами,
бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом в
руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки,
выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями,
калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные
и по ту сторону и по другую, помещичьи рыдваны, солдат верхом на лошади,
везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то
артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы,
мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане,
пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без
конца... Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя
вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают
взоров дерзкие дива природы, венчанные дерзкими дивами искусства, города с
многооконными высокими дворцами, вросшими в утесы, картинные дерева и
плющи, вросшие в домы, в шуме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется
назад голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине
каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую темные арки,
опутанные виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз,
не блеснут сквозь них вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в
серебряные ясные небеса. Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки,
как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не
обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет
к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая,
несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней,
в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки
болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь!
чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами? Что
глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные
ожидания очи?.. И еще, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу
осенило грозное облако, тяжелое грядущими дождями, и онемела мысль пред
твоим пространством. Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе
ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не
быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно
объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине
моей; неестественной властью осветились мои очи: у! какая сверкающая,
чудная, незнакомая земле даль! Русь!..
- Держи, держи, дурак! - кричал Чичиков Селифану
- Вот я тебя палашом! - кричал скакавший навстречу фельдъегерь с усами
в аршин. - Не видишь, леший дери твою душу: казенный экипаж! - И, как
призрак, исчезнула с громом и пылью тройка.
Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное в слове
дело, так на поверку у тебя всего только и было, что густые брови". Тут он
приказал Селифану ехать поскорее и между тем подумал про себя: "Это, однако
ж, хорошо, что встретились похороны; говорят, значит счастие, если
встретишь покойника".
Бричка между тем поворотила в более пустынные улицы; скоро потянулись
одни длинные деревянные заборы, предвещавшие конец города. Вот уже и
мостовая кончилась, и шлагбаум, и город назади, и ничего нет, и опять в
дороге. И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать
версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами,
бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом в
руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки,
выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями,
калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные
и по ту сторону и по другую, помещичьи рыдваны, солдат верхом на лошади,
везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то
артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы,
мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане,
пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без
конца... Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя
вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают
взоров дерзкие дива природы, венчанные дерзкими дивами искусства, города с
многооконными высокими дворцами, вросшими в утесы, картинные дерева и
плющи, вросшие в домы, в шуме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется
назад голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине
каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую темные арки,
опутанные виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз,
не блеснут сквозь них вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в
серебряные ясные небеса. Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки,
как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не
обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет
к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая,
несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней,
в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки
болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь!
чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами? Что
глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные
ожидания очи?.. И еще, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу
осенило грозное облако, тяжелое грядущими дождями, и онемела мысль пред
твоим пространством. Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе
ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не
быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно
объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине
моей; неестественной властью осветились мои очи: у! какая сверкающая,
чудная, незнакомая земле даль! Русь!..
- Держи, держи, дурак! - кричал Чичиков Селифану
- Вот я тебя палашом! - кричал скакавший навстречу фельдъегерь с усами
в аршин. - Не видишь, леший дери твою душу: казенный экипаж! - И, как
призрак, исчезнула с громом и пылью тройка.
Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное в слове