я справедлива, прямая ты дрянь. В твоем
же доме, да ничего не боясь, в глаза тебе эти слова говорю, что ты дрянь.
Дрянь ты была, дрянь и есть, а не я тебя дрянью сделала".
А сама, знаешь, беру свой саквояж.
"Прощай, - говорю, - госпожа великая!"
А эта генеральская невестка-то чахоточная как вскочит, дохлая: "Как вы,
- говорит, - смеете оскорблять Леканиду Петровну!"
"Смею, - говорю, - сударыня!"
"Леканида Петровна, - говорит, - очень добра, но я, наконец, не позволю
обижать ее в моем присутствии: она мой друг".
"Хорош, - говорю, - друг!"
Тут и Леканидка, гляжу, вскочила да как крикнет: "Вон, - говорит, -
гадкая ты женщина!"
"А! - говорю, - гадкая я женщина? Я гадкая, да я с чужими мужьями
романсов не провождаю. Какая я ни на есть, да такого не делала, чтоб и
папеньку и сыночка одними прелестями-то своими прельщать! Извольте, -
говорю, - сударыня, вам вашего друга, уж вполне, - говорю, - друг".
"Лжете, - говорит, - вы! Я не поверю вам, вы это со злости на Леканиду
Петровну говорите".
"Ну, а со злости, так вот же, - говорю, - теперь ты меня, Леканида
Петровна, извини; теперь, - говорю, - уж я тебя сверзну", - и все, знаешь,
что слышала, что Леканидка с мужем-то ее тогда чекотала, то все им и
высыпала на стол, да и вон.
- Ну-с, - говорю, - Домна Платоновна?
- Бросил ее старик после этого скандала.
- А молодой?
- Да с молодым нешто у нее интерес был какой! С молодым у нее, как это
говорится так, - пур-амур любовь шла. Тоже ведь, гляди ты, шушваль этакая,
а без любви никак дышать не могла. Как же! нельзя же комиссару без штанов
быть. А вот теперь и без любви обходится.
- Вы, - говорю, - почему это знаете, что обходится?
- А как же не знаю! Стало быть, что обходится, когда живет в такой
жизни, что нынче один князь, а завтра другой граф; нынче англичанин,
завтра итальянец иди ишпанец какой. Уж тут, стало, не любовь, а деньги.
Бзырит (*8) по магазинам да по Невскому в такой коляске лежачей на рысаках
катается...
- Ну, так вы с тех пор с нею и не встречаетесь.
- Нет. Зла я на нее не питаю, но не хожу к ней. Бог с нею совсем! Раз
как-то на Морской нынче по осени выхожу от одной дамы, а она на крыльцо
всходит. Я таки дала ей дорогу и говорю: "Здравствуйте, Леканида
Петровна!" - а она вдруг, зеленая вся, наклонилась ко мне, с крылечка-то,
да этак к самому к моему лицу, и с ласковой такой миной отвечает:
"Здравствуй, мерзавка!"
Я даже не утерпел и рассмеялся.
- Ей-богу! "Здравствуй, - говорит, - мерзавка!" Хотела я ей тут-то было
сказать: не мерзавь, мол, матушка, сама ты нынче мерзавка, да подумала,
что лакей-то этот за нею, и зонтик у него большой в руках, так уж проходи,
думаю, налево, французская королева.
4
Со времени сообщения мне Домною Платоновной повести Леканиды Петровны
прошло лет пять. В течение этих пяти лет я уезжал из Петербурга и снова в
него возвращался, чтобы слушать его неумолчный грохот, смотреть бледные,
озабоченные и задавленные лица, дышать смрадом его испарений и хандрить
под угнетающим впечатлением его чахоточных белых ночей, - Домна Платоновна
была все та же. Везде она меня как-то случайно отыскивала, встречалась со
мной с дружескими поцелуями и объятиями и всегда неустанно жаловалась на
злокозненные происки человеческого рода, избравшего ее, Домну Платоновну,
своей любимой жертвой и каким-то вечным игралищем.
же доме, да ничего не боясь, в глаза тебе эти слова говорю, что ты дрянь.
Дрянь ты была, дрянь и есть, а не я тебя дрянью сделала".
А сама, знаешь, беру свой саквояж.
"Прощай, - говорю, - госпожа великая!"
А эта генеральская невестка-то чахоточная как вскочит, дохлая: "Как вы,
- говорит, - смеете оскорблять Леканиду Петровну!"
"Смею, - говорю, - сударыня!"
"Леканида Петровна, - говорит, - очень добра, но я, наконец, не позволю
обижать ее в моем присутствии: она мой друг".
"Хорош, - говорю, - друг!"
Тут и Леканидка, гляжу, вскочила да как крикнет: "Вон, - говорит, -
гадкая ты женщина!"
"А! - говорю, - гадкая я женщина? Я гадкая, да я с чужими мужьями
романсов не провождаю. Какая я ни на есть, да такого не делала, чтоб и
папеньку и сыночка одними прелестями-то своими прельщать! Извольте, -
говорю, - сударыня, вам вашего друга, уж вполне, - говорю, - друг".
"Лжете, - говорит, - вы! Я не поверю вам, вы это со злости на Леканиду
Петровну говорите".
"Ну, а со злости, так вот же, - говорю, - теперь ты меня, Леканида
Петровна, извини; теперь, - говорю, - уж я тебя сверзну", - и все, знаешь,
что слышала, что Леканидка с мужем-то ее тогда чекотала, то все им и
высыпала на стол, да и вон.
- Ну-с, - говорю, - Домна Платоновна?
- Бросил ее старик после этого скандала.
- А молодой?
- Да с молодым нешто у нее интерес был какой! С молодым у нее, как это
говорится так, - пур-амур любовь шла. Тоже ведь, гляди ты, шушваль этакая,
а без любви никак дышать не могла. Как же! нельзя же комиссару без штанов
быть. А вот теперь и без любви обходится.
- Вы, - говорю, - почему это знаете, что обходится?
- А как же не знаю! Стало быть, что обходится, когда живет в такой
жизни, что нынче один князь, а завтра другой граф; нынче англичанин,
завтра итальянец иди ишпанец какой. Уж тут, стало, не любовь, а деньги.
Бзырит (*8) по магазинам да по Невскому в такой коляске лежачей на рысаках
катается...
- Ну, так вы с тех пор с нею и не встречаетесь.
- Нет. Зла я на нее не питаю, но не хожу к ней. Бог с нею совсем! Раз
как-то на Морской нынче по осени выхожу от одной дамы, а она на крыльцо
всходит. Я таки дала ей дорогу и говорю: "Здравствуйте, Леканида
Петровна!" - а она вдруг, зеленая вся, наклонилась ко мне, с крылечка-то,
да этак к самому к моему лицу, и с ласковой такой миной отвечает:
"Здравствуй, мерзавка!"
Я даже не утерпел и рассмеялся.
- Ей-богу! "Здравствуй, - говорит, - мерзавка!" Хотела я ей тут-то было
сказать: не мерзавь, мол, матушка, сама ты нынче мерзавка, да подумала,
что лакей-то этот за нею, и зонтик у него большой в руках, так уж проходи,
думаю, налево, французская королева.
4
Со времени сообщения мне Домною Платоновной повести Леканиды Петровны
прошло лет пять. В течение этих пяти лет я уезжал из Петербурга и снова в
него возвращался, чтобы слушать его неумолчный грохот, смотреть бледные,
озабоченные и задавленные лица, дышать смрадом его испарений и хандрить
под угнетающим впечатлением его чахоточных белых ночей, - Домна Платоновна
была все та же. Везде она меня как-то случайно отыскивала, встречалась со
мной с дружескими поцелуями и объятиями и всегда неустанно жаловалась на
злокозненные происки человеческого рода, избравшего ее, Домну Платоновну,
своей любимой жертвой и каким-то вечным игралищем.