казав:
- Не смей курить из длинного чубука! Сейчас сломай свой длинный чубук!
О коротком - ничего сказано не было; а во всех других частях донос
оставлен без последствий.
Тоже помню, раз летом в Киев наехало из Орловской губернии одно
знакомое мне дворянское семейство, состоявшее из матери, очень доброй
пожилой женщины, и шести взрослых дочерей, которые все были недурны собою,
изрядно по-тогдашнему воспитаны и имели состояньице, но ни одна из них не
выходила замуж. Матери их это обстоятельство было неприятно и представлялось
верхом возмутительнейшей несправедливости со стороны всей мужской половины
человеческого рода. Она сделала по этому случаю такой обобщающий вывод, что
"все мужчины подлецы - обедать обедают, а жениться не женятся".
Высказавшись мне об этом со всею откровенностью, она добавила, что
приехала в Киев специально с тою целию, чтобы помолиться "насчет судьбы"
дочерей и вопросить о ней жившего тогда в Китаевой пустыне старца, который
бог весть почему слыл за прозорливца и пророка. {Это никак не должно быть
относимо к превосходному старцу Парфению, который жил в Голосееве. (Прим.
автора.)}
Патриархальное орловское семейство расположилось в нескольких номерах в
лаврской гостинице, где я получил обязанность их навещать, а главная услуга,
которой от меня требовала землячка, заключалась в том, чтобы я сопутствовал
им в Китаев, где она пылала нетерпением увидать прозорливца и вопросить его
"о судьбе".
От этого я никак не мог отказаться, хотя, признаться, не имел никакой
охоты беспокоить мудреного анахорета, о прозорливости которого слыхал
только, что он на приветствие: "_здравствуйте, батюшка_", - всегда, или в
большинстве случаев, отвечал: "_здравствуй, окаянный!_"
- Стоит ли, - говорю, - для этого его, божьего старичка, беспокоить?
Но мои дамы встосковались:
- Как же это можно, - говорят, - так рассуждать? Разве это не грех
такого случая лишиться? Вы тут все по-новому - сомневаетесь, а мы просто
верим и, признаться, затем только больше сюда и ехали, чтобы его спросить.
Молиться-то мы и дома могли бы, потому у нас и у самих есть святыня: во
Мценске - Николай-угодник, а в Орле в женском монастыре - божия матерь
прославилась, а нам провидящего старца-то о судьбе спросить дорого - что он
нам скажет?
- Скажет, - говорю, - "здравствуйте, окаянные!"
- Что же такое, а может быть, - отвечают, - он для нас и еще что-нибудь
прибавит?
"Что же, - думаю, - и впрямь, может быть, и "прибавит"".
И они не ошиблись: он им кое-что прибавил. Поехали мы в густые
голосеевские и китаевские леса, с самоваром, с сушеными карасями, арбузами и
со всякой иной провизией; отдохнули, помолились в храмах и пошли искать
прозорливца.
Но в Китаеве его не нашли: сказали нам, что он побрел лесом к
Голосееву, где о ту пору жил в летнее время митрополит.
Шли мы, шли, отбирая языков у всякого встречного, и, наконец, попали в
какой-то садик, где нам указано было искать провидца.
Нашли, и сразу все мои дамы ему _в ноги_ и запищали:
- Здравствуйте, батюшка!
- Здравствуйте, окаянные, - ответил старец.
Дамы немножко опешили; но мать, видя, что старец повернул от них и
удаляется, подвигнулась отвагою и завопила ему вслед:
- А еще-то хоть что-нибудь, батюшка, скажите!
- Ладно, - говорит, - прощайте, окаянные!
- Не смей курить из длинного чубука! Сейчас сломай свой длинный чубук!
О коротком - ничего сказано не было; а во всех других частях донос
оставлен без последствий.
Тоже помню, раз летом в Киев наехало из Орловской губернии одно
знакомое мне дворянское семейство, состоявшее из матери, очень доброй
пожилой женщины, и шести взрослых дочерей, которые все были недурны собою,
изрядно по-тогдашнему воспитаны и имели состояньице, но ни одна из них не
выходила замуж. Матери их это обстоятельство было неприятно и представлялось
верхом возмутительнейшей несправедливости со стороны всей мужской половины
человеческого рода. Она сделала по этому случаю такой обобщающий вывод, что
"все мужчины подлецы - обедать обедают, а жениться не женятся".
Высказавшись мне об этом со всею откровенностью, она добавила, что
приехала в Киев специально с тою целию, чтобы помолиться "насчет судьбы"
дочерей и вопросить о ней жившего тогда в Китаевой пустыне старца, который
бог весть почему слыл за прозорливца и пророка. {Это никак не должно быть
относимо к превосходному старцу Парфению, который жил в Голосееве. (Прим.
автора.)}
Патриархальное орловское семейство расположилось в нескольких номерах в
лаврской гостинице, где я получил обязанность их навещать, а главная услуга,
которой от меня требовала землячка, заключалась в том, чтобы я сопутствовал
им в Китаев, где она пылала нетерпением увидать прозорливца и вопросить его
"о судьбе".
От этого я никак не мог отказаться, хотя, признаться, не имел никакой
охоты беспокоить мудреного анахорета, о прозорливости которого слыхал
только, что он на приветствие: "_здравствуйте, батюшка_", - всегда, или в
большинстве случаев, отвечал: "_здравствуй, окаянный!_"
- Стоит ли, - говорю, - для этого его, божьего старичка, беспокоить?
Но мои дамы встосковались:
- Как же это можно, - говорят, - так рассуждать? Разве это не грех
такого случая лишиться? Вы тут все по-новому - сомневаетесь, а мы просто
верим и, признаться, затем только больше сюда и ехали, чтобы его спросить.
Молиться-то мы и дома могли бы, потому у нас и у самих есть святыня: во
Мценске - Николай-угодник, а в Орле в женском монастыре - божия матерь
прославилась, а нам провидящего старца-то о судьбе спросить дорого - что он
нам скажет?
- Скажет, - говорю, - "здравствуйте, окаянные!"
- Что же такое, а может быть, - отвечают, - он для нас и еще что-нибудь
прибавит?
"Что же, - думаю, - и впрямь, может быть, и "прибавит"".
И они не ошиблись: он им кое-что прибавил. Поехали мы в густые
голосеевские и китаевские леса, с самоваром, с сушеными карасями, арбузами и
со всякой иной провизией; отдохнули, помолились в храмах и пошли искать
прозорливца.
Но в Китаеве его не нашли: сказали нам, что он побрел лесом к
Голосееву, где о ту пору жил в летнее время митрополит.
Шли мы, шли, отбирая языков у всякого встречного, и, наконец, попали в
какой-то садик, где нам указано было искать провидца.
Нашли, и сразу все мои дамы ему _в ноги_ и запищали:
- Здравствуйте, батюшка!
- Здравствуйте, окаянные, - ответил старец.
Дамы немножко опешили; но мать, видя, что старец повернул от них и
удаляется, подвигнулась отвагою и завопила ему вслед:
- А еще-то хоть что-нибудь, батюшка, скажите!
- Ладно, - говорит, - прощайте, окаянные!