В этом размышлении, хлебнув глоток из поданного мне стакана горячего
чаю, я снова вспомнил о своем несчастном жиде, и очень удивился, что его уже
не вижу. А он, бедняк, тем временем уже спал, свернувшись кольцом на
раскинутой между шкафом и дверью козьей шкуре, на которой обыкновенно спала
моя охотничья собака. Они лежали оба рядом, и довольно строгий пес, вообще
не любивший жидов, на этот раз как будто нашел нужным изменить свои
отношения к этому племени. Он как будто чувствовал своим инстинктом, что
возле него приютилось само горемычное горе, которое нельзя отгонять.
Я был доволен и жидом и собакой и оставил их делить до утра одну
подстилку, а сам лег в мою постель в состоянии усталости от впечатлений,
которых было немилосердно много: жид-наемщик, белоцерковский стодол, лавра,
митрополит, дикие стоны и вопли, имя Иешу, молчаливый князь и настойчивая
княгиня с ее всевластным значением, мой двойник стряпчий Юров и Бобчинский с
Добчинским; необходимость и невозможность от всего этого отбиться, и
вдруг... какое-то тихое предсонное воспоминание о моей старой няне, болгарке
Марине, которую все почему-то называли "туркинею"... И она всех
пересиливает: стоит надо мною, трясет старушечьим повойником да ласково
шепчет: "Спи, дитя, спи: Христос пристанет и пастыря приставит"... И
вообразите себе, что ведь все это было кстати. - Да; все это, что
представляло такой пестрый и нескладный сбор понятий, оказалось нужным, - во
всем этом будничном хаосе были все необходимые элементы для того, чтобы
устроился удивительно праздничный случай, который по его неожиданности и
маловероятности мне так и хочется назвать _чудесным_.
Мы с интролигатором отсыпались перед такою неравною и опасною битвою,
от которой всякий рассудительный человек непременно бы заранее отказался,
если бы нам не было даровано благодетельное неведение грядущего.
^TX^U
Утро, которое должно было показать себя мудренее вчерашнего вечера,
взошло в свои урочные часы, в светлости достойной какого-нибудь более
торжественного события. Это было одно из тех прекрасных украинских утр,
когда солнышко с удивительною и почти неизвестною в северной полосе силою
пробует власть свою над морозцем. Ночь всю держит стужа, и к рассвету она
даже еще более злится и грозит днем самым суровым, но чуть лишь Феб выкатит
на небо в своей яркой колеснице, - все страхи и никнут: небо горит розовыми
тонами, в воздухе так все и заливает нежная, ласкающая мягкость, снег на
освещенных сторонах кровель под угревом улетает как пар. Картина тогда
напоминает бледную двуличневую материю с ярким отливом. В то самое время как
теневая сторона улиц и зданий вся покрыта оледенелой корою, другая -
обогретая солнцем - тает; кровли блестят и дымятся испаряющеюся влагой;
звучно стучат, падая сверху и снова в тени замерзая внизу, капели; и
воробьев - этих проворных, живых и до азарта страстных к заявлению своего
жизнелюбия птичек вдруг появляется такая бездна, что можно удивляться:
откуда они берутся? Еще вчера они совсем не были заметны и вдруг, точно
мошки в погожий вечер, сразу явились повсюду. Их веселым крикливым
чириканьем полон весь воздух; они порхают, гоняясь один за другим по
оттаявшим ветвям деревьев, и сыпят вниз иней с тех мерзлых веток, которые
остаются в своем
чаю, я снова вспомнил о своем несчастном жиде, и очень удивился, что его уже
не вижу. А он, бедняк, тем временем уже спал, свернувшись кольцом на
раскинутой между шкафом и дверью козьей шкуре, на которой обыкновенно спала
моя охотничья собака. Они лежали оба рядом, и довольно строгий пес, вообще
не любивший жидов, на этот раз как будто нашел нужным изменить свои
отношения к этому племени. Он как будто чувствовал своим инстинктом, что
возле него приютилось само горемычное горе, которое нельзя отгонять.
Я был доволен и жидом и собакой и оставил их делить до утра одну
подстилку, а сам лег в мою постель в состоянии усталости от впечатлений,
которых было немилосердно много: жид-наемщик, белоцерковский стодол, лавра,
митрополит, дикие стоны и вопли, имя Иешу, молчаливый князь и настойчивая
княгиня с ее всевластным значением, мой двойник стряпчий Юров и Бобчинский с
Добчинским; необходимость и невозможность от всего этого отбиться, и
вдруг... какое-то тихое предсонное воспоминание о моей старой няне, болгарке
Марине, которую все почему-то называли "туркинею"... И она всех
пересиливает: стоит надо мною, трясет старушечьим повойником да ласково
шепчет: "Спи, дитя, спи: Христос пристанет и пастыря приставит"... И
вообразите себе, что ведь все это было кстати. - Да; все это, что
представляло такой пестрый и нескладный сбор понятий, оказалось нужным, - во
всем этом будничном хаосе были все необходимые элементы для того, чтобы
устроился удивительно праздничный случай, который по его неожиданности и
маловероятности мне так и хочется назвать _чудесным_.
Мы с интролигатором отсыпались перед такою неравною и опасною битвою,
от которой всякий рассудительный человек непременно бы заранее отказался,
если бы нам не было даровано благодетельное неведение грядущего.
^TX^U
Утро, которое должно было показать себя мудренее вчерашнего вечера,
взошло в свои урочные часы, в светлости достойной какого-нибудь более
торжественного события. Это было одно из тех прекрасных украинских утр,
когда солнышко с удивительною и почти неизвестною в северной полосе силою
пробует власть свою над морозцем. Ночь всю держит стужа, и к рассвету она
даже еще более злится и грозит днем самым суровым, но чуть лишь Феб выкатит
на небо в своей яркой колеснице, - все страхи и никнут: небо горит розовыми
тонами, в воздухе так все и заливает нежная, ласкающая мягкость, снег на
освещенных сторонах кровель под угревом улетает как пар. Картина тогда
напоминает бледную двуличневую материю с ярким отливом. В то самое время как
теневая сторона улиц и зданий вся покрыта оледенелой корою, другая -
обогретая солнцем - тает; кровли блестят и дымятся испаряющеюся влагой;
звучно стучат, падая сверху и снова в тени замерзая внизу, капели; и
воробьев - этих проворных, живых и до азарта страстных к заявлению своего
жизнелюбия птичек вдруг появляется такая бездна, что можно удивляться:
откуда они берутся? Еще вчера они совсем не были заметны и вдруг, точно
мошки в погожий вечер, сразу явились повсюду. Их веселым крикливым
чириканьем полон весь воздух; они порхают, гоняясь один за другим по
оттаявшим ветвям деревьев, и сыпят вниз иней с тех мерзлых веток, которые
остаются в своем