ских объятий почти без разбора и прямо с теплых постелей сажали их в
холоднью краковские брики и тащили к сдаче.
Какими душу разрывающими ужасами все это сопровождалось, об этом не дай
бог и вспомнить! По всем еврейским городам и местечкам буквально
возобновлялся "плач в Раме": Рахиль громко рыдала о детях своих и не хотела
утешиться.
К самой суровости требований закона, ныне - слава богу и государю - уже
отмененного, присоединялась еще к угнетению бедных вся беспредельная
жестокость жидовской неправды и плутовства, практиковавшихся на всэ лады.
Очередных рекрут почти никогда нельзя было получить, а приводились
подочередные, запасные и вовсе неочередные; а так как наборы были часты и
производились с замечательною строгостью, то разбирать было некогда и
неочередные принимались "во избежание недоимки" с условием перемены
впоследствии очередными; но условие это, разумеется, никогда почти не
исполнялось. "Записано, и с рук долой". Принятое дитя засылали в далекие
кантонистские баталионы, и бедные родители не знали, где его отыскивать, а к
тому же у рачительных партионных командиров, _по-своему_ радевших о
христианстве и, вероятно, тоже _по-своему_ его и понимавших, значительная
доля таких еврейчиков оказывалась окрещенными, прежде чем партия приходила
на место, где крещение производилось еще успешнее. Словом, ребенок, раз
взятый от евреев-родителей, был для них почти что навсегда потерян.
Очень многих из этих жидочков крестили еще и до выступления партий из
Киева, чем особенно интересовалась и озабочивалась покойная супруга
тогдашнего юго-западного генерал-губернатора, княгиня Екатерина Алексеевна
Васильчикова (рожденная кн. Щербатова).
Самая вопиющая несправедливость при сдаче детей заключалась в том, что
у них почти у всех без исключения никогда не бывало метрических раввинских
выписей, и лета приводимого определялись, как я сказал, или наружным видом,
который может быть обманчив, или так называемыми "присяжными разысканиями",
которые всегда были еще обманчивее. Что такое были эти присяжные разыскания,
это весьма интересно и в своем роде может быть поучительно для некоторых
мечтателей, имеющих высокое понятие о еврейской религиозности. Шесть или
двенадцать жидков _присягали_ где-то, что они "достаточно знают, что
такому-то Шмилику или Мордке уже исполнилось двенадцать лет", и на основании
этого документа принимались в рекруты дети, которым было не более семи или
восьми лет. Случаев этих было -бездна. Бывало и то, что одна дюжина сынов
Израиля, нанятая присягать сдатчиками, присягала, что Мордке двенадцать лет,
а другая, нанятая для того же родителями ребенка, под такою же присягою
удостоверяла, что ему только семь дет. Бывало даже, что и одни и те же люди
присягали и за одно и за другое. Это объяснялось возникновением при
описываемых мною обстоятельствах особого промысла "присягателей": из самого
мерзкого отребья жидовских кагалов, так хорошо описанных принявшим
христианство раввином Брафманом, составлялись банды бессовестных и грубо
деморализованных людей, которые так и бродили шайками по двенадцати человек,
ища работы, то есть пытая везде: "чи нема чого присягать?"
И где было "чого присягать", там при продажном приставе и продажном
"казенном раввине" бестрепетно произносилось имя Еговы и его святым именем
как
холоднью краковские брики и тащили к сдаче.
Какими душу разрывающими ужасами все это сопровождалось, об этом не дай
бог и вспомнить! По всем еврейским городам и местечкам буквально
возобновлялся "плач в Раме": Рахиль громко рыдала о детях своих и не хотела
утешиться.
К самой суровости требований закона, ныне - слава богу и государю - уже
отмененного, присоединялась еще к угнетению бедных вся беспредельная
жестокость жидовской неправды и плутовства, практиковавшихся на всэ лады.
Очередных рекрут почти никогда нельзя было получить, а приводились
подочередные, запасные и вовсе неочередные; а так как наборы были часты и
производились с замечательною строгостью, то разбирать было некогда и
неочередные принимались "во избежание недоимки" с условием перемены
впоследствии очередными; но условие это, разумеется, никогда почти не
исполнялось. "Записано, и с рук долой". Принятое дитя засылали в далекие
кантонистские баталионы, и бедные родители не знали, где его отыскивать, а к
тому же у рачительных партионных командиров, _по-своему_ радевших о
христианстве и, вероятно, тоже _по-своему_ его и понимавших, значительная
доля таких еврейчиков оказывалась окрещенными, прежде чем партия приходила
на место, где крещение производилось еще успешнее. Словом, ребенок, раз
взятый от евреев-родителей, был для них почти что навсегда потерян.
Очень многих из этих жидочков крестили еще и до выступления партий из
Киева, чем особенно интересовалась и озабочивалась покойная супруга
тогдашнего юго-западного генерал-губернатора, княгиня Екатерина Алексеевна
Васильчикова (рожденная кн. Щербатова).
Самая вопиющая несправедливость при сдаче детей заключалась в том, что
у них почти у всех без исключения никогда не бывало метрических раввинских
выписей, и лета приводимого определялись, как я сказал, или наружным видом,
который может быть обманчив, или так называемыми "присяжными разысканиями",
которые всегда были еще обманчивее. Что такое были эти присяжные разыскания,
это весьма интересно и в своем роде может быть поучительно для некоторых
мечтателей, имеющих высокое понятие о еврейской религиозности. Шесть или
двенадцать жидков _присягали_ где-то, что они "достаточно знают, что
такому-то Шмилику или Мордке уже исполнилось двенадцать лет", и на основании
этого документа принимались в рекруты дети, которым было не более семи или
восьми лет. Случаев этих было -бездна. Бывало и то, что одна дюжина сынов
Израиля, нанятая присягать сдатчиками, присягала, что Мордке двенадцать лет,
а другая, нанятая для того же родителями ребенка, под такою же присягою
удостоверяла, что ему только семь дет. Бывало даже, что и одни и те же люди
присягали и за одно и за другое. Это объяснялось возникновением при
описываемых мною обстоятельствах особого промысла "присягателей": из самого
мерзкого отребья жидовских кагалов, так хорошо описанных принявшим
христианство раввином Брафманом, составлялись банды бессовестных и грубо
деморализованных людей, которые так и бродили шайками по двенадцати человек,
ища работы, то есть пытая везде: "чи нема чого присягать?"
И где было "чого присягать", там при продажном приставе и продажном
"казенном раввине" бестрепетно произносилось имя Еговы и его святым именем
как