ти петербургские обстоятельства, думаю:
"Ох, как раз она еще, гляди, и сама рада, бедная, будет!" Выхожу я к ней в
свою маленькую комнатку, где мы сидели-то, и, говорю: "Ты, - говорю, -
Леканида Петровна, в рубашечке, знать, родилась. Только о деньгах
поговорили, а оне, - говорю, - и вот оне", да бумажку-то перед ней кладу.
Она: "Кто это? как это? откуда?" - "Бог, - я говорю, - тебе послал", -
говорю ей громко, а на ушко-то шепчу: "Вот этот барин, - сказываю, - за
одно твое внимание тебе посылает... Прибирай, - говорю, - скорей эти
деньги!"
А она, смотрю, слезы у нее по глазам и на стол кап-кап, как гороховины.
С радости или с горя - никак не разберу, с чего эти слезы.
"Прибери, - говорю, - деньги-то да выдь на минутку в ту комнату, а я
тут покопаюсь..." Довольно тебе кажется, как я все это для нее вдруг
прекрасно устроила?
Смотрю я на Домну Платоновну: ни бровка у нее не моргнет, ни уста у нее
не лукавят; вся речь ее проста, сердечна; все лицо ее выражает одно доброе
желание пособить бедной женщине и страх, чтоб это внезапно подвернувшееся
благодетельное событие как-нибудь не расстроилось, - страх не за себя, а
за эту же несчастную Леканиду.
- Довольно тебе этого? Кажется, все, что могла, все я для нее сделала,
- говорит, привскакивая и ударяя рукою по столу, Домна Платоновна, причем
лицо ее вспыхивает и принимает выражение гневное. - А она, мерзавка
этакая! - восклицает Домна Платоновна, - она с этим самым словом - мах,
безо всего, как сидела, прямо на лестницу и гу-гу-гу: во всю мочь ревет,
значит. Осрамила! Я это в свой уголок скорей; он тоже за шапку да драла.
Гляжу вокруг себя - вижу, и платок она свой шейный, так, мериносовый,
старенький платчишко, - забыла. "Ну, постой же, - думаю, - ты, дрянь
этакая! Придешь ты, гадкая, я тебе этого так не подарю". Через день, не то
через два, вернулась это я к себе домой, смотрю - и она жалует. Я, хоть
сердце у меня на ее невелико, потому что я вспыльчива только, а сердца
долго никогда не держу, но вид такой ей даю, что сердита ужасно.
"Здравствуйте, - говорит, - Домна Платоновна".
"Здравствуй, - говорю, - матушка! За платочком, что ля, пришла? - вон
твой платок".
"Я, - говорит, - Домна Платоновна, извините меня, так тогда
испугалась".
"Да, - говорю ей, - покорно вас, матушка, благодарю. За мое же к вам за
расположение вы такое мне наделали, что на что лучше желать-требовать".
"В перепуге, - говорит, - я была, Домна Платоновна, простите,
пожалуйста".
"Мне, - отвечаю, - тебя прощать нечего, а что мой дом не такой, чтоб у
меня шкандалить, бегать от меня по лестницам да визги эти свои всякие
здесь поднимать. Тут, - говорю, - и жильцы благородные живут, да и хозяин,
- говорю, - процентщик - к нему что минута народ идет, так он тоже этих
визгов-то не захочет у себя слышать".
"Виновата я, Домна Платоновна. Сами вы посудите, такое предложение".
"Что ж ты, - говорю, - такая за особенная, что этак очень тебя
предложение это оскорбило? Предложить, - говорю, - всякому это вольно, так
как ты женщина нуждающая; а ведь тебя насильно никто не брал, и зевать-то,
стало быть, тебе во все горло нечего было".
Простить просит.
Я ей и простила, и говорить с ней стала, и чаю чашку палила.
"Я к вам, - говорит, - Домна Платоновна, с просьбой: как бы мне денег
заработать, чтоб к мужу ехать".
"Как же,
"Ох, как раз она еще, гляди, и сама рада, бедная, будет!" Выхожу я к ней в
свою маленькую комнатку, где мы сидели-то, и, говорю: "Ты, - говорю, -
Леканида Петровна, в рубашечке, знать, родилась. Только о деньгах
поговорили, а оне, - говорю, - и вот оне", да бумажку-то перед ней кладу.
Она: "Кто это? как это? откуда?" - "Бог, - я говорю, - тебе послал", -
говорю ей громко, а на ушко-то шепчу: "Вот этот барин, - сказываю, - за
одно твое внимание тебе посылает... Прибирай, - говорю, - скорей эти
деньги!"
А она, смотрю, слезы у нее по глазам и на стол кап-кап, как гороховины.
С радости или с горя - никак не разберу, с чего эти слезы.
"Прибери, - говорю, - деньги-то да выдь на минутку в ту комнату, а я
тут покопаюсь..." Довольно тебе кажется, как я все это для нее вдруг
прекрасно устроила?
Смотрю я на Домну Платоновну: ни бровка у нее не моргнет, ни уста у нее
не лукавят; вся речь ее проста, сердечна; все лицо ее выражает одно доброе
желание пособить бедной женщине и страх, чтоб это внезапно подвернувшееся
благодетельное событие как-нибудь не расстроилось, - страх не за себя, а
за эту же несчастную Леканиду.
- Довольно тебе этого? Кажется, все, что могла, все я для нее сделала,
- говорит, привскакивая и ударяя рукою по столу, Домна Платоновна, причем
лицо ее вспыхивает и принимает выражение гневное. - А она, мерзавка
этакая! - восклицает Домна Платоновна, - она с этим самым словом - мах,
безо всего, как сидела, прямо на лестницу и гу-гу-гу: во всю мочь ревет,
значит. Осрамила! Я это в свой уголок скорей; он тоже за шапку да драла.
Гляжу вокруг себя - вижу, и платок она свой шейный, так, мериносовый,
старенький платчишко, - забыла. "Ну, постой же, - думаю, - ты, дрянь
этакая! Придешь ты, гадкая, я тебе этого так не подарю". Через день, не то
через два, вернулась это я к себе домой, смотрю - и она жалует. Я, хоть
сердце у меня на ее невелико, потому что я вспыльчива только, а сердца
долго никогда не держу, но вид такой ей даю, что сердита ужасно.
"Здравствуйте, - говорит, - Домна Платоновна".
"Здравствуй, - говорю, - матушка! За платочком, что ля, пришла? - вон
твой платок".
"Я, - говорит, - Домна Платоновна, извините меня, так тогда
испугалась".
"Да, - говорю ей, - покорно вас, матушка, благодарю. За мое же к вам за
расположение вы такое мне наделали, что на что лучше желать-требовать".
"В перепуге, - говорит, - я была, Домна Платоновна, простите,
пожалуйста".
"Мне, - отвечаю, - тебя прощать нечего, а что мой дом не такой, чтоб у
меня шкандалить, бегать от меня по лестницам да визги эти свои всякие
здесь поднимать. Тут, - говорю, - и жильцы благородные живут, да и хозяин,
- говорю, - процентщик - к нему что минута народ идет, так он тоже этих
визгов-то не захочет у себя слышать".
"Виновата я, Домна Платоновна. Сами вы посудите, такое предложение".
"Что ж ты, - говорю, - такая за особенная, что этак очень тебя
предложение это оскорбило? Предложить, - говорю, - всякому это вольно, так
как ты женщина нуждающая; а ведь тебя насильно никто не брал, и зевать-то,
стало быть, тебе во все горло нечего было".
Простить просит.
Я ей и простила, и говорить с ней стала, и чаю чашку палила.
"Я к вам, - говорит, - Домна Платоновна, с просьбой: как бы мне денег
заработать, чтоб к мужу ехать".
"Как же,