наморщил брови и покраснел.
"Неужто это он так и говорил?"
"Смею ли я вам солгать? истинно так и говорил-с: ферфлюхтер, говорит,
вы и еще какой ферфлюхтер, и при многих, многих свидетелях, почитай что
при всем купечестве, потому что этот разговор на благородной половине в
трактире шел, где все чай пили".
"Вот именно негодяй!"
"Именно негодяй-с. Я его было остановил, - говорю: "Василий Сафроныч,
ты бы, брат, о немецкой нации поосторожнее, потому из них у нас часто
большие люди бывают", - а он на это еще пуще взбеленился и такое понес,
что даже вся публика, свои чаи и сахары забывши, только слушать стала, и
все с одобрением".
"Что же именно он говорил?"
"Это, говорит, новшество, а я по старине верю: а в старину, говорит, в
книгах от паря Алексея Михайловича писано (*18), что когда-де учали еще на
Москву приходить немцы, то велено-де было их, таких-сяких, туда и сюда не
сажать, а держать в одной слободе и писать по черной сотне".
"Гм! это разве был такой указ?"
"Вспоминают в иных книгах, что был-с".
"Это совсем не хороший указ".
"И я говорю, не хорошо-с, а особенно: к чему о том через столько
прошлых лет вспоминать-с, да еще при большой публике и в народном месте,
каковы есть трактирные залы на благородной половине, где всякий разговор
идет и всегда есть склонность в уме к политике".
"Подлец!"
"Конечно, нечестный человек, и я ему на это так и сказал".
"Так и сказали?"
"Так и сказал-с; но только как от моих этих слов у нас между собою
горячка вышла, и дошло дело до ругани, а потом дошло и больше".
"Что же: у вас вышла русская война?"
"Точно так-с: пошла русская война".
"И вы его поколотили?"
"И я его, и он меня, как по русской войне следует, но только ему,
разумеется, не так способно было меня побеждать, потому что у меня,
извольте видеть, от больших наук все волоса вылезли, - и то, что вы тут на
моей голове видите, то это я из долгового отделения выпускаю; да-с, из
запасов, с затылка начесываю... Ну, а он лохматый".
"Лохматый, негодяй".
"Да-с; вот я потому, как вижу, что мир кончен и начинается война, я
первым делом свои волосы опять в долговое отделение спустил, а его за
вихор".
"Хорошо!"
"Хорошо-с; но, признаться, и он меня натолкал".
"Ничего, ничего".
"Нет, больно-с".
"Ничего; я вас буду на мой счет лечить. Вот вам сейчас же и рубль на
это".
"Покорно вас благодарю: я на вас и полагался, но только это ведь не вся
беда".
"А в чем же вся-то?"
"Ужасную я неосторожность сделал".
"Ну-у?"
"Началось у нас после первого боя краткое перемирие, потому что нас
ровняли, и пошел тут спор; я сам и не знаю, как впал от этого в такое
безумие, что сам не знаю, что про вас наговорил".
- "Про меня?"
"Да-с; об заклад за вас на пари бился-с, что подавай, говорю, подавай
свою жалобу, - а ты Гуги Карлыча волю не изменишь и ворота отбить его не
заставишь".
"А он, глупец, думает, что заставит?"
"Смело в этом уверен-с, да и другие тоже уверяют-с".
"Другие!"
"Все как есть в один голос".
"О, посмотрим, посмотрим!"
"И вот они восторжествуют-с, если вы поддадитесь".
"Кто, я поддамся?"
"Да-с".
"Да вы разве не знаете, что у меня железная воля?"
"Слышал-с, и на нее в надежде такую и напасть на себя сризиковал взять:
я ведь при всех за вас об заклад бился и увлекся сто рублей за руки дать".
"И да
"Неужто это он так и говорил?"
"Смею ли я вам солгать? истинно так и говорил-с: ферфлюхтер, говорит,
вы и еще какой ферфлюхтер, и при многих, многих свидетелях, почитай что
при всем купечестве, потому что этот разговор на благородной половине в
трактире шел, где все чай пили".
"Вот именно негодяй!"
"Именно негодяй-с. Я его было остановил, - говорю: "Василий Сафроныч,
ты бы, брат, о немецкой нации поосторожнее, потому из них у нас часто
большие люди бывают", - а он на это еще пуще взбеленился и такое понес,
что даже вся публика, свои чаи и сахары забывши, только слушать стала, и
все с одобрением".
"Что же именно он говорил?"
"Это, говорит, новшество, а я по старине верю: а в старину, говорит, в
книгах от паря Алексея Михайловича писано (*18), что когда-де учали еще на
Москву приходить немцы, то велено-де было их, таких-сяких, туда и сюда не
сажать, а держать в одной слободе и писать по черной сотне".
"Гм! это разве был такой указ?"
"Вспоминают в иных книгах, что был-с".
"Это совсем не хороший указ".
"И я говорю, не хорошо-с, а особенно: к чему о том через столько
прошлых лет вспоминать-с, да еще при большой публике и в народном месте,
каковы есть трактирные залы на благородной половине, где всякий разговор
идет и всегда есть склонность в уме к политике".
"Подлец!"
"Конечно, нечестный человек, и я ему на это так и сказал".
"Так и сказали?"
"Так и сказал-с; но только как от моих этих слов у нас между собою
горячка вышла, и дошло дело до ругани, а потом дошло и больше".
"Что же: у вас вышла русская война?"
"Точно так-с: пошла русская война".
"И вы его поколотили?"
"И я его, и он меня, как по русской войне следует, но только ему,
разумеется, не так способно было меня побеждать, потому что у меня,
извольте видеть, от больших наук все волоса вылезли, - и то, что вы тут на
моей голове видите, то это я из долгового отделения выпускаю; да-с, из
запасов, с затылка начесываю... Ну, а он лохматый".
"Лохматый, негодяй".
"Да-с; вот я потому, как вижу, что мир кончен и начинается война, я
первым делом свои волосы опять в долговое отделение спустил, а его за
вихор".
"Хорошо!"
"Хорошо-с; но, признаться, и он меня натолкал".
"Ничего, ничего".
"Нет, больно-с".
"Ничего; я вас буду на мой счет лечить. Вот вам сейчас же и рубль на
это".
"Покорно вас благодарю: я на вас и полагался, но только это ведь не вся
беда".
"А в чем же вся-то?"
"Ужасную я неосторожность сделал".
"Ну-у?"
"Началось у нас после первого боя краткое перемирие, потому что нас
ровняли, и пошел тут спор; я сам и не знаю, как впал от этого в такое
безумие, что сам не знаю, что про вас наговорил".
- "Про меня?"
"Да-с; об заклад за вас на пари бился-с, что подавай, говорю, подавай
свою жалобу, - а ты Гуги Карлыча волю не изменишь и ворота отбить его не
заставишь".
"А он, глупец, думает, что заставит?"
"Смело в этом уверен-с, да и другие тоже уверяют-с".
"Другие!"
"Все как есть в один голос".
"О, посмотрим, посмотрим!"
"И вот они восторжествуют-с, если вы поддадитесь".
"Кто, я поддамся?"
"Да-с".
"Да вы разве не знаете, что у меня железная воля?"
"Слышал-с, и на нее в надежде такую и напасть на себя сризиковал взять:
я ведь при всех за вас об заклад бился и увлекся сто рублей за руки дать".
"И да