ет". - "Зачем тебе?" - "Откуда
ветер, оттуда и счастье". - "Что же? разве ты песнею зазывала счастье?" -
"Где поется, там и счастливится". - "А как неравно напоешь себе горе?" -
"Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять
недалеко". - "Кто же тебя выучил эту песню?" - "Никто не выучил; вздумается
- запою; кому услыхать, то услышит; а кому не должно слышать, тот не
поймет". - "А как тебя зовут, моя певунья?" - "Кто крестил, тот знает". -
"А кто крестил?" - "Почему я знаю?" - "Экая скрытная! а вот я кое-что про
тебя узнал". (Она не изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто
не об ней дело). "Я узнал, что ты вчера ночью ходила на берег". И тут я
очень важно пересказал ей все, что видел, думая смутить ее - нимало! Она
захохотала во все горло. "Много видели, да мало знаете, так держите под
замочком". - "А если б я, например, вздумал донести коменданту?" - и тут я
сделал очень серьезную, даже строгую мину. Она вдруг прыгнула, запела и
скрылась, как птичка, выпугнутая из кустарника. Последние мои слова были
вовсе не у места, я тогда не подозревал их важности, но впоследствии имел
случай в них раскаяться.
Только что смеркалось, я велел казаку нагреть чайник по-походному, засветил
свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки. Уж я заканчивал второй
стакан чая, как вдруг дверь скрыпнула, легкий шорох платья и шагов
послышался за мной; я вздрогнул и обернулся, - то была она, моя ундина! Она
села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не знаю
почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из тех
взглядов, которые в старые годы так самовластно играли моею жизнью. Она,
казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения. Лицо
ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее
без цели бродила по столу, и я заметил на ней легкий трепет; грудь ее то
высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание. Эта комедия
начинала меня надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим
образом, то есть предложить ей стакан чая, как вдруг она вскочила, обвила
руками мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих. В
глазах у меня потемнело, голова закружилась, я сжал ее в моих объятиях со
всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими
руками, шепнув мне на ухо: "Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег", -
и стрелою выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник и свечу,
стоявшую на полу. "Экой бес-девка!" - закричал казак, расположившийся на
соломе и мечтавший согреться остатками чая. Только тут я опомнился.
Часа через два, когда все на пристани умолкло, я разбудил своего казака.
"Если я выстрелю из пистолета, - сказал я ему, - то беги на берег". Он
выпучил глаза и машинально отвечал: "Слушаю, ваше благородие". Я заткнул за
пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была
более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.
"Идите за мной!" - сказала она, взяв меня за руку, и мы стали спускаться.
Не понимаю, как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли по
той же дороге, где накануне я следовал за слепым. Месяц еще не вставал, и
только две звездочки, как два спасительные маяка, сверкали на темно-синем
своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва приподымая
одинокую лодку, причаленную к берегу. "Взойдем в лодку", - сказала моя
спутница; я колебался, я
ветер, оттуда и счастье". - "Что же? разве ты песнею зазывала счастье?" -
"Где поется, там и счастливится". - "А как неравно напоешь себе горе?" -
"Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять
недалеко". - "Кто же тебя выучил эту песню?" - "Никто не выучил; вздумается
- запою; кому услыхать, то услышит; а кому не должно слышать, тот не
поймет". - "А как тебя зовут, моя певунья?" - "Кто крестил, тот знает". -
"А кто крестил?" - "Почему я знаю?" - "Экая скрытная! а вот я кое-что про
тебя узнал". (Она не изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто
не об ней дело). "Я узнал, что ты вчера ночью ходила на берег". И тут я
очень важно пересказал ей все, что видел, думая смутить ее - нимало! Она
захохотала во все горло. "Много видели, да мало знаете, так держите под
замочком". - "А если б я, например, вздумал донести коменданту?" - и тут я
сделал очень серьезную, даже строгую мину. Она вдруг прыгнула, запела и
скрылась, как птичка, выпугнутая из кустарника. Последние мои слова были
вовсе не у места, я тогда не подозревал их важности, но впоследствии имел
случай в них раскаяться.
Только что смеркалось, я велел казаку нагреть чайник по-походному, засветил
свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки. Уж я заканчивал второй
стакан чая, как вдруг дверь скрыпнула, легкий шорох платья и шагов
послышался за мной; я вздрогнул и обернулся, - то была она, моя ундина! Она
села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не знаю
почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из тех
взглядов, которые в старые годы так самовластно играли моею жизнью. Она,
казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения. Лицо
ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее
без цели бродила по столу, и я заметил на ней легкий трепет; грудь ее то
высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание. Эта комедия
начинала меня надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим
образом, то есть предложить ей стакан чая, как вдруг она вскочила, обвила
руками мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих. В
глазах у меня потемнело, голова закружилась, я сжал ее в моих объятиях со
всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими
руками, шепнув мне на ухо: "Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег", -
и стрелою выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник и свечу,
стоявшую на полу. "Экой бес-девка!" - закричал казак, расположившийся на
соломе и мечтавший согреться остатками чая. Только тут я опомнился.
Часа через два, когда все на пристани умолкло, я разбудил своего казака.
"Если я выстрелю из пистолета, - сказал я ему, - то беги на берег". Он
выпучил глаза и машинально отвечал: "Слушаю, ваше благородие". Я заткнул за
пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была
более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.
"Идите за мной!" - сказала она, взяв меня за руку, и мы стали спускаться.
Не понимаю, как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли по
той же дороге, где накануне я следовал за слепым. Месяц еще не вставал, и
только две звездочки, как два спасительные маяка, сверкали на темно-синем
своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва приподымая
одинокую лодку, причаленную к берегу. "Взойдем в лодку", - сказала моя
спутница; я колебался, я