Бывал здесь и Иван
Шипоградов, выдающийся романист и недавний Нобелевский призер,
излучавший обаяние и талант, и - после нескольких стопочек
водки - потешавший закадычных друзей русской похабной байкой,
вся художественность которой держится на деревенской смачности
и нежном уважении, с которым в ней трактуется о самых наших
укромных органах. Фигурой гораздо менее привлекательной был
старинный соперник И.А. Шипоградова, хрупкий человечек в
обвислом костюме, Василий Соколовский (почему-то прозванный
И.А."Иеремией"), который с начала века посвящал том за томом
мистической и социальной истории украинского клана, основанного
в шестнадцатом веке скромной семьей из трех человек, но к тому
шестому (1920-й) ставшего целым селом, обильным мифологией и
фольклором. Приятно было увидеть умное, грубо отесанное лицо
старика Морозова с копной тусклых волос и яркими ледяными
глазами; и наконец, у меня имелась причина внимательно
присматриваться приземистому и мрачному Базилевскому, - не
потому, что он вот-вот должен был поцапаться или уже поцапался
со своей молодой любовницей, красавицей с кошачьей повадкой,
писавшей пес их знает, что за стихи, а потому, что он, как я
надеялся, уже уяснил, что это его я высмеял в последнем номере
литературного журнала, в котором мы оба сотрудничали. Хотя его
английский и не годился для перевода, допустим, Китса (которого
он определял как "доуайльдовского эстета начала эпохи
индустриализации"), Базилевский именно этим и обожал
заниматься. Обсуждая недавно "в целом довольно приятную
точность" моих переводов, он имел нахальство процитировать
знаменитую строчку Китса, передав ее так:
Всегда нас радует красивая вещица
что в обратном переводе приобретает вид:
'A pretty bauble always gladdens us.'
Наша беседа, однако, оказалась слишком короткой, чтобы я смог
обнаружить, усвоил ли он мой веселый урок. Он спросил меня,
что я думаю про новую книгу, о которой он рассказывал Морозо-
ву (одноязыкому), - а именно про "внушительный труд Моруа о
Байроне", и выслушав в ответ, что мне она показалась внуши-
тельной дребеденью, мой строгий критик, пробормотав: "Не ду-
маю, чтобы вы ее прочитали", продолжал просвещать смирного
старика-поэта.
Я норовил ускользнуть задолго до окончания вечера. Звуки
прощания обычно настигали меня, когда я вплывал в бессоницу.
Большую часть дня я проводил за работой, устроясь в
глубоком кресле и с удобством разложив перед собой
принадлежности на особой доске для писания, предоставленной мне
хозяином, большим любителем ловких безделиц. Со времени
постигшей меня утраты я как-то стал прибавлять в весе и теперь,
чтобы выбраться из чрезмерно привязчивого кресла, приходилось
кряхтеть и крениться. Только одна маленькая особа навещала
меня, и ради нее я держал дверь слегка приоткрытой. Ближний
край доски заботливо изгибался, принимая авторское брюшко, а
дальний украшали зажимы и резинки, позволявшие удерживать
карандаши и бумаги, я до того привык к этим удобствам, что
неблагодарно тужил об отсутствии туалетных приспособлений -
вроде тех полых палок, которыми, говорят, пользуются на
Востоке.
Каждый полдень, вегда в один час, молчаливый толчок пошире
распахивал дверь, и внучка Степановых вносила поднос с большим
стаканом крепкого чаю и т
Шипоградов, выдающийся романист и недавний Нобелевский призер,
излучавший обаяние и талант, и - после нескольких стопочек
водки - потешавший закадычных друзей русской похабной байкой,
вся художественность которой держится на деревенской смачности
и нежном уважении, с которым в ней трактуется о самых наших
укромных органах. Фигурой гораздо менее привлекательной был
старинный соперник И.А. Шипоградова, хрупкий человечек в
обвислом костюме, Василий Соколовский (почему-то прозванный
И.А."Иеремией"), который с начала века посвящал том за томом
мистической и социальной истории украинского клана, основанного
в шестнадцатом веке скромной семьей из трех человек, но к тому
шестому (1920-й) ставшего целым селом, обильным мифологией и
фольклором. Приятно было увидеть умное, грубо отесанное лицо
старика Морозова с копной тусклых волос и яркими ледяными
глазами; и наконец, у меня имелась причина внимательно
присматриваться приземистому и мрачному Базилевскому, - не
потому, что он вот-вот должен был поцапаться или уже поцапался
со своей молодой любовницей, красавицей с кошачьей повадкой,
писавшей пес их знает, что за стихи, а потому, что он, как я
надеялся, уже уяснил, что это его я высмеял в последнем номере
литературного журнала, в котором мы оба сотрудничали. Хотя его
английский и не годился для перевода, допустим, Китса (которого
он определял как "доуайльдовского эстета начала эпохи
индустриализации"), Базилевский именно этим и обожал
заниматься. Обсуждая недавно "в целом довольно приятную
точность" моих переводов, он имел нахальство процитировать
знаменитую строчку Китса, передав ее так:
Всегда нас радует красивая вещица
что в обратном переводе приобретает вид:
'A pretty bauble always gladdens us.'
Наша беседа, однако, оказалась слишком короткой, чтобы я смог
обнаружить, усвоил ли он мой веселый урок. Он спросил меня,
что я думаю про новую книгу, о которой он рассказывал Морозо-
ву (одноязыкому), - а именно про "внушительный труд Моруа о
Байроне", и выслушав в ответ, что мне она показалась внуши-
тельной дребеденью, мой строгий критик, пробормотав: "Не ду-
маю, чтобы вы ее прочитали", продолжал просвещать смирного
старика-поэта.
Я норовил ускользнуть задолго до окончания вечера. Звуки
прощания обычно настигали меня, когда я вплывал в бессоницу.
Большую часть дня я проводил за работой, устроясь в
глубоком кресле и с удобством разложив перед собой
принадлежности на особой доске для писания, предоставленной мне
хозяином, большим любителем ловких безделиц. Со времени
постигшей меня утраты я как-то стал прибавлять в весе и теперь,
чтобы выбраться из чрезмерно привязчивого кресла, приходилось
кряхтеть и крениться. Только одна маленькая особа навещала
меня, и ради нее я держал дверь слегка приоткрытой. Ближний
край доски заботливо изгибался, принимая авторское брюшко, а
дальний украшали зажимы и резинки, позволявшие удерживать
карандаши и бумаги, я до того привык к этим удобствам, что
неблагодарно тужил об отсутствии туалетных приспособлений -
вроде тех полых палок, которыми, говорят, пользуются на
Востоке.
Каждый полдень, вегда в один час, молчаливый толчок пошире
распахивал дверь, и внучка Степановых вносила поднос с большим
стаканом крепкого чаю и т