о-прежнему с таинственным
удовольствием выбегал на сцену, точно всякий раз ждал каких-то
особых наград, никак, конечно, не связанных с привычными
порциями обобщительных рукоплесканий. Эти награды не были и
внутренним удовлетворением художника. Скорее они таились в
каких-то необыкновенных щелях и складках, которые он угадывал в
жизни самой пьесы, пускай банальной и бездарной до одури... но,
как и всякая, живыми людьми разыгрываемая вещь, она добирала.
Бог весть из чего, личную душу, часа два-три пыталась как-то
жить, развивая свою теплоту и энергию, не состоявшие ни в какой
зависимости от жалкого замысла автора, от посредственности
актерских сил, а просыпавшиеся так, как просыпается жизнь в
нагретой солнцем воде. Скажем: Лик мог бы надеяться, что в один
смутно прекрасный вечер он посреди привычной игры попадет как
бы на топкое место, что-то поддастся, и он навсегда потонет в
оживающей стихии, ни на что не похожей, самостоятельной, совсем
по-новому продолжающей нищенские задания драмы,-- весь без
возврата уйдет туда, женится на Анжелике, будет ездить верхом
по сухому вереску, получит все то материальное благо, на
которое намекалось в пьесе, заживет в том замке,-- но кроме
всего очутится в невероятно нежном мире, сизом, легком, где
возможны сказочные приключения чувств, неслыханные метаморфозы
мысли. И обо всем этом думая, Лик почему-то себе представлял,
что когда он умрет от разрыва сердца, а умрет он скоро, то это
непременно будет на сцене, как было с бедным, лающим Мольером,
но что смерти он не заметит, а перейдет в жизнь случайной
пьесы, вдруг по-новому расцветшей от его впадения в нее, а его
улыбающийся труп будет лежать на подмостках, высунув конец
одной ноги из-под складок опустившегося занавеса.
В конце лета "Бездна" и другие две пьесы репертуара шли в
приморском городе; Лик участвовал только в "Бездне", так что
между первым ее представлением и вторым (всего два и
намечалось) у него оказалась, как случалось обычно, неделя
свободного времени, с которым он не совсем знал, как
справиться. При этом он не выносил юга: первое выступление
прошло для него в оранжерейно-бредовой мути, с горячей каплей
краски, то висящей на кончике носа, то обжигающей верхнюю губу,
и когда во время антракта он вышел на террасу, сзади отделявшую
театр от англиканской церкви, ему показалось, что он не дотянет
до конца спектакля, а растает на сцене среди разноцветных
испарений, промеж которых вдруг пройдет в последний смертный
миг блаженная струя другой, другой жизни. Кое-как, однако, он
доиграл, несмотря на то, что в глазах двоилось от пота, а
гладкое ощущение холодных, голых рук молодой партнерши
мучительно подчеркивало таяние его ладоней. Он вернулся в свой
пансион совсем разбитый, с гулом боли в затылке и ломотой в
плечах,-- и там, в темном саду, все цвело, пахло конфетами,
цыкали вовсю кузнечики, которых он, как почему-то все русские,
принимал за цикад.
Освещенная комната была санитарно бела по сравнению с
южным мраком в растворенном окне. Он раздавил пьяного, красного
комара на стене и потом долго сидел на краю постели, боясь
лечь, боясь сердцебиения. Близкое присутствие моря за окном
томило его, словно это огромное, липко-блестящее, лунной
перепонкой стянутое пространство, которое он угадывал за
лимонной рощей, было с
удовольствием выбегал на сцену, точно всякий раз ждал каких-то
особых наград, никак, конечно, не связанных с привычными
порциями обобщительных рукоплесканий. Эти награды не были и
внутренним удовлетворением художника. Скорее они таились в
каких-то необыкновенных щелях и складках, которые он угадывал в
жизни самой пьесы, пускай банальной и бездарной до одури... но,
как и всякая, живыми людьми разыгрываемая вещь, она добирала.
Бог весть из чего, личную душу, часа два-три пыталась как-то
жить, развивая свою теплоту и энергию, не состоявшие ни в какой
зависимости от жалкого замысла автора, от посредственности
актерских сил, а просыпавшиеся так, как просыпается жизнь в
нагретой солнцем воде. Скажем: Лик мог бы надеяться, что в один
смутно прекрасный вечер он посреди привычной игры попадет как
бы на топкое место, что-то поддастся, и он навсегда потонет в
оживающей стихии, ни на что не похожей, самостоятельной, совсем
по-новому продолжающей нищенские задания драмы,-- весь без
возврата уйдет туда, женится на Анжелике, будет ездить верхом
по сухому вереску, получит все то материальное благо, на
которое намекалось в пьесе, заживет в том замке,-- но кроме
всего очутится в невероятно нежном мире, сизом, легком, где
возможны сказочные приключения чувств, неслыханные метаморфозы
мысли. И обо всем этом думая, Лик почему-то себе представлял,
что когда он умрет от разрыва сердца, а умрет он скоро, то это
непременно будет на сцене, как было с бедным, лающим Мольером,
но что смерти он не заметит, а перейдет в жизнь случайной
пьесы, вдруг по-новому расцветшей от его впадения в нее, а его
улыбающийся труп будет лежать на подмостках, высунув конец
одной ноги из-под складок опустившегося занавеса.
В конце лета "Бездна" и другие две пьесы репертуара шли в
приморском городе; Лик участвовал только в "Бездне", так что
между первым ее представлением и вторым (всего два и
намечалось) у него оказалась, как случалось обычно, неделя
свободного времени, с которым он не совсем знал, как
справиться. При этом он не выносил юга: первое выступление
прошло для него в оранжерейно-бредовой мути, с горячей каплей
краски, то висящей на кончике носа, то обжигающей верхнюю губу,
и когда во время антракта он вышел на террасу, сзади отделявшую
театр от англиканской церкви, ему показалось, что он не дотянет
до конца спектакля, а растает на сцене среди разноцветных
испарений, промеж которых вдруг пройдет в последний смертный
миг блаженная струя другой, другой жизни. Кое-как, однако, он
доиграл, несмотря на то, что в глазах двоилось от пота, а
гладкое ощущение холодных, голых рук молодой партнерши
мучительно подчеркивало таяние его ладоней. Он вернулся в свой
пансион совсем разбитый, с гулом боли в затылке и ломотой в
плечах,-- и там, в темном саду, все цвело, пахло конфетами,
цыкали вовсю кузнечики, которых он, как почему-то все русские,
принимал за цикад.
Освещенная комната была санитарно бела по сравнению с
южным мраком в растворенном окне. Он раздавил пьяного, красного
комара на стене и потом долго сидел на краю постели, боясь
лечь, боясь сердцебиения. Близкое присутствие моря за окном
томило его, словно это огромное, липко-блестящее, лунной
перепонкой стянутое пространство, которое он угадывал за
лимонной рощей, было с