меня и зашагала
рядом со мной, вися на мне, прилаживая путем прыжка и глиссады
к моему шагу свой, в узкой рыжей юбке с разрезом вдоль голени.
-- Фердинандушка здесь, как же,-- ответила она и тотчас в
свою очередь вежливенько и весело осведомилась о моей жене.
-- Шатается где-то с Сегюром,-- продолжала она о муже,-- а
мне нужно кое-что купить, мы сейчас уезжаем. Погоди, куда это
ты меня ведешь, Васенька?
Собственно говоря, назад в прошлое, что я всякий раз делал
при встрече с ней, будто повторяя все накопление действия с
начала вплоть до последнего добавления, как в русской сказке
подбирается уже сказанное при новом толчке вперед. Теперь мы
свиделись в туманной и теплой Фиальте, и я не мог бы с большим
изяществом праздновать это свидание (перечнем, с виньетками от
руки крашенными, всех прежних заслуг судьбы), знай я даже, что
оно последнее; последнее, говорю; ибо я не в состоянии
представить себе никакую потустороннюю организацию, которая
согласилась бы устроить мне новую встречу с нею за гробом.
Я познакомился с Ниной очень уже давно, в тысяча девятьсот
семнадцатом, должно быть, судя по тем местам, где время
износилось. Было это в какой-то именинный вечер в гостях у моей
тетки, в ее Лужском имении, чистой деревенской зимой (как помню
первый знак приближения к нему: красный амбар посреди белого
поля), Я только что кончил лицей; Нина уже обручилась:
ровесница века, она, несмотря на малый рост и худобу, а может
быть благодаря им, была на вид значительно старше своих лет,
точно так же, как в тридцать два казалась намного моложе. Ее
тогдашний жених, боевой офицер из аккуратных, красавец собой,
тяжеловатый и положительный, взвешивавший всякое слово на
всегда вычищенных и выверенных весах, говоривший ровным
ласковым баритоном, делавшимся еще более ровным и ласковым,
когда он обращался к ней; словом, один из тех людей, все мнение
о которых исчерпывается ссылкой на их совершенную порядочность
(прекрасный товарищ, идеал секунданта), и которые, если уже
влюбляются, то не просто любят, а боготворят, успешно теперь
работает инженером в какой-то очень далекой тропической стране,
куда за ним она не последовала.
Зажигаются окна и ложатся, с крестом на спине, ничком на
темный, толстый снег: ложится меж них и веерный просвет над
парадной дверью. Не помню, почему мы все повысыпали из звонкой
с колоннами залы в эту неподвижную темноту, населенную лишь
елками, распухшими вдвое от снежного дородства: сторожа ли
позвали поглядеть на многообещающее зарево далекого пожара,
любовались ли мы на ледяного коня, изваянного около пруда
швейцарцем моих двоюродных братьев; но воспоминание только
тогда приходит в действие, когда мы уже возвращаемся в
освещенный дом, ступая гуськом по узкой тропе среди сумрачных
сугробов с тем скрип-скрип-скрипом, который, бывало, служил
единственной темой зимней неразговорчивой ночи. Я шел в хвосте;
передо мной в трех скользких шагах шло маленькое склоненное
очертание; елки молча торговали своими голубоватыми пирогами;
оступившись, я уронил и не сразу мог нащупать фонарь с мертвой
батареей, который мне кто-то всучил, и тотчас привлеченная моим
чертыханием, с торопящимся, оживленно тихим, смешное
предвкушающим смехом, Нина проворно повернулась ко мне. Я зову
ее Нина, но тогда едва ли я знал ее имя, едва ли
рядом со мной, вися на мне, прилаживая путем прыжка и глиссады
к моему шагу свой, в узкой рыжей юбке с разрезом вдоль голени.
-- Фердинандушка здесь, как же,-- ответила она и тотчас в
свою очередь вежливенько и весело осведомилась о моей жене.
-- Шатается где-то с Сегюром,-- продолжала она о муже,-- а
мне нужно кое-что купить, мы сейчас уезжаем. Погоди, куда это
ты меня ведешь, Васенька?
Собственно говоря, назад в прошлое, что я всякий раз делал
при встрече с ней, будто повторяя все накопление действия с
начала вплоть до последнего добавления, как в русской сказке
подбирается уже сказанное при новом толчке вперед. Теперь мы
свиделись в туманной и теплой Фиальте, и я не мог бы с большим
изяществом праздновать это свидание (перечнем, с виньетками от
руки крашенными, всех прежних заслуг судьбы), знай я даже, что
оно последнее; последнее, говорю; ибо я не в состоянии
представить себе никакую потустороннюю организацию, которая
согласилась бы устроить мне новую встречу с нею за гробом.
Я познакомился с Ниной очень уже давно, в тысяча девятьсот
семнадцатом, должно быть, судя по тем местам, где время
износилось. Было это в какой-то именинный вечер в гостях у моей
тетки, в ее Лужском имении, чистой деревенской зимой (как помню
первый знак приближения к нему: красный амбар посреди белого
поля), Я только что кончил лицей; Нина уже обручилась:
ровесница века, она, несмотря на малый рост и худобу, а может
быть благодаря им, была на вид значительно старше своих лет,
точно так же, как в тридцать два казалась намного моложе. Ее
тогдашний жених, боевой офицер из аккуратных, красавец собой,
тяжеловатый и положительный, взвешивавший всякое слово на
всегда вычищенных и выверенных весах, говоривший ровным
ласковым баритоном, делавшимся еще более ровным и ласковым,
когда он обращался к ней; словом, один из тех людей, все мнение
о которых исчерпывается ссылкой на их совершенную порядочность
(прекрасный товарищ, идеал секунданта), и которые, если уже
влюбляются, то не просто любят, а боготворят, успешно теперь
работает инженером в какой-то очень далекой тропической стране,
куда за ним она не последовала.
Зажигаются окна и ложатся, с крестом на спине, ничком на
темный, толстый снег: ложится меж них и веерный просвет над
парадной дверью. Не помню, почему мы все повысыпали из звонкой
с колоннами залы в эту неподвижную темноту, населенную лишь
елками, распухшими вдвое от снежного дородства: сторожа ли
позвали поглядеть на многообещающее зарево далекого пожара,
любовались ли мы на ледяного коня, изваянного около пруда
швейцарцем моих двоюродных братьев; но воспоминание только
тогда приходит в действие, когда мы уже возвращаемся в
освещенный дом, ступая гуськом по узкой тропе среди сумрачных
сугробов с тем скрип-скрип-скрипом, который, бывало, служил
единственной темой зимней неразговорчивой ночи. Я шел в хвосте;
передо мной в трех скользких шагах шло маленькое склоненное
очертание; елки молча торговали своими голубоватыми пирогами;
оступившись, я уронил и не сразу мог нащупать фонарь с мертвой
батареей, который мне кто-то всучил, и тотчас привлеченная моим
чертыханием, с торопящимся, оживленно тихим, смешное
предвкушающим смехом, Нина проворно повернулась ко мне. Я зову
ее Нина, но тогда едва ли я знал ее имя, едва ли