адать этой
женщиной.
Резко хряснула дверь, и взволнованный лакей, точно
предупреждая о пожаре, сунулся, рявкнул и метнулся дальше --
выкрикивать свою весть.
Втайне Марта была против этих жульнических, летучих
обедов, за которые дерут втридорога, хотя дают дрянь, и это
почти физическое ощущение лишней траты, смешанное с чувством,
что кто-то надувает и, надувая, наживает, было так в ней
сильно, что если б не тошный голод, она бы вовсе в столовый
вагон не пошла. Сердито и смутно она позавидовала юнцу в очках,
который при напоминании об обеде полез в карман пальто,
висевшего рядом, и вытащил бутерброд. Сама же встала, взяла
сумку под мышку. Драйер нашел фиолетовую ленточку в книге,
заложил страницу и, выждав секунды две, как будто не мог сразу
перейти из одного мира в другой, легонько хлопнул себя по
коленям и выпрямился. Он тотчас заполнил все купе: был он один
из тех людей, которые, несмотря на средний рост и умеренную
плотность, производят впечатление громоздкости. Франц поджал
ноги. Марта и за нею муж двинулись мимо него, вышли.
Франц остался с серым бутербродом в опустевшем купе. Он
жевал и глядел в окно. Поднимался по диагонали окна зеленый
откос, заполнил окно доверху, затем, разрешив железный аккорд,
грохотнул сверху мост, и мгновенно зеленый скат пропал,
распахнулся свободный вид, луга, ивы вдоль ручья, лиловатые
гряды капусты. Франц проглотил последний кусок, поерзал,
прикрыл глаза.
Столица... В самом названии этой незнакомой еще столицы --
в увесистом грохоте первого слога и в легком звоне второго --
было для него что-то волнующее. Экспресс уже как будто мчал его
по знаменитому проспекту, обсаженному исполинскими древними
липами, под которыми кипела цветистая толпа. Промчал экспресс
мимо этих лип. пышно выросших из названия проспекта, и влетел
под огромную арку в перламутровых блестках. Дальше был
увлекательный туман, где поворачивалась фотографическая
открытка,--сквозная башня в расплывчатых огнях, на черном фоне.
Она исчезла, и в сияющем магазине, среди золоченых болванок,
изображавших торсы, и чистых, зеркал, и стеклянных прилавков,
Франц разгуливал--в визитке, в полосатых штанах, в белых гетрах
и плавным движением руки направлял покупателей в нужные им
отделы. Это уже была не совсем сознательная игра мысли, но еще
не сон; и в тот миг, когда сон собрался его подкосить, Франц
опять овладел собой, направил мысли по собственному усмотрению,
оголил плечи даме, только что сидевшей у окна,
прикинул,--взволнован ли он?--затем, сохранив голые плечи,
переменил голову, подставил лицо той семнадцатилетней
горничной, которая испарилась с серебряной суповой ложкой до
того, как он успел ей объясниться в любви; но и эту голову он
затушевал и вместо нее приделал лицо одной из тех лихих
столичных красавиц, которые встречаются главным образом на
ликерных и папиросных рекламах; и только тогда образ ожил:
гологрудая дама подняла к пунцовым губам рюмку, покачивая
ажурной ногой, с которой спадала красная туфелька без задника.
Туфелька свалилась, и Франц, нагнувшись за ней, пошатнулся,
мягко нырнул в темную дремоту. Он спал с разинутым ртом, так
что были на его бледном лице три дырки: две блестящих,--стекла
очков, и одна черная -- рот. Драйер это отметил, когда, час
сп
женщиной.
Резко хряснула дверь, и взволнованный лакей, точно
предупреждая о пожаре, сунулся, рявкнул и метнулся дальше --
выкрикивать свою весть.
Втайне Марта была против этих жульнических, летучих
обедов, за которые дерут втридорога, хотя дают дрянь, и это
почти физическое ощущение лишней траты, смешанное с чувством,
что кто-то надувает и, надувая, наживает, было так в ней
сильно, что если б не тошный голод, она бы вовсе в столовый
вагон не пошла. Сердито и смутно она позавидовала юнцу в очках,
который при напоминании об обеде полез в карман пальто,
висевшего рядом, и вытащил бутерброд. Сама же встала, взяла
сумку под мышку. Драйер нашел фиолетовую ленточку в книге,
заложил страницу и, выждав секунды две, как будто не мог сразу
перейти из одного мира в другой, легонько хлопнул себя по
коленям и выпрямился. Он тотчас заполнил все купе: был он один
из тех людей, которые, несмотря на средний рост и умеренную
плотность, производят впечатление громоздкости. Франц поджал
ноги. Марта и за нею муж двинулись мимо него, вышли.
Франц остался с серым бутербродом в опустевшем купе. Он
жевал и глядел в окно. Поднимался по диагонали окна зеленый
откос, заполнил окно доверху, затем, разрешив железный аккорд,
грохотнул сверху мост, и мгновенно зеленый скат пропал,
распахнулся свободный вид, луга, ивы вдоль ручья, лиловатые
гряды капусты. Франц проглотил последний кусок, поерзал,
прикрыл глаза.
Столица... В самом названии этой незнакомой еще столицы --
в увесистом грохоте первого слога и в легком звоне второго --
было для него что-то волнующее. Экспресс уже как будто мчал его
по знаменитому проспекту, обсаженному исполинскими древними
липами, под которыми кипела цветистая толпа. Промчал экспресс
мимо этих лип. пышно выросших из названия проспекта, и влетел
под огромную арку в перламутровых блестках. Дальше был
увлекательный туман, где поворачивалась фотографическая
открытка,--сквозная башня в расплывчатых огнях, на черном фоне.
Она исчезла, и в сияющем магазине, среди золоченых болванок,
изображавших торсы, и чистых, зеркал, и стеклянных прилавков,
Франц разгуливал--в визитке, в полосатых штанах, в белых гетрах
и плавным движением руки направлял покупателей в нужные им
отделы. Это уже была не совсем сознательная игра мысли, но еще
не сон; и в тот миг, когда сон собрался его подкосить, Франц
опять овладел собой, направил мысли по собственному усмотрению,
оголил плечи даме, только что сидевшей у окна,
прикинул,--взволнован ли он?--затем, сохранив голые плечи,
переменил голову, подставил лицо той семнадцатилетней
горничной, которая испарилась с серебряной суповой ложкой до
того, как он успел ей объясниться в любви; но и эту голову он
затушевал и вместо нее приделал лицо одной из тех лихих
столичных красавиц, которые встречаются главным образом на
ликерных и папиросных рекламах; и только тогда образ ожил:
гологрудая дама подняла к пунцовым губам рюмку, покачивая
ажурной ногой, с которой спадала красная туфелька без задника.
Туфелька свалилась, и Франц, нагнувшись за ней, пошатнулся,
мягко нырнул в темную дремоту. Он спал с разинутым ртом, так
что были на его бледном лице три дырки: две блестящих,--стекла
очков, и одна черная -- рот. Драйер это отметил, когда, час
сп